На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Что ты, Никодим, богу грешишь? — говорила Ганна, снимая с огня чугунок.

— Какой же тут грех, если чистая правда?

Как-то за столом Кухарчик спросил у Костика:

— Сказки ты любишь слушать, а читать-то хоть умеешь?

— Умею, да книжки сгорели.

— Что-что, а читать он любит,— подтвердил дядька Антось.— Ничего, куплю ему новые. Пусть читает, наби­рается ума. Живем мы, как видите, на отшибе. Книга будет открывать ему мир и людей...

И дядька Антось свое слово сдержал.

В воскресенье он был в Несвиже, ездил купить гвоздей, стекло для окон, еще кое-какую мелочь и привез Костику две книги: «Родное слово» Ушинского и «Басни» Крылова.

День-деньской мальчик не расставался с книгами, таскал их в своей пастушьей торбочке. Ходят коровы по полянке или по лесной опушке, где трава получше, а Костик ляжет в тени и читает:

У лукоморья дуб зеленый;

Златая цепь на дубе том;

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом..,

Читает, и кажется ему, что все это — про их Альбуть. До самого Немана раскинулся заливной луг, высятся на нем величавые зеленые дубы. Не там ли ходит кот-сказочиик?

Перед глазами старая береза — свесила ветви чуть ли не до земли. А может, это не ветви, может, русалка расчесы­вает свои длинные волосы?

Виднеется в вишняке и избушка без окон, без дверей... Это плотники кончают вязать сруб их лесничовки. Где-то там топчется дядька Никодим — шутник и говорун.

Вот бы запомнить все сказки, которые рассказывал Ни­кодим! Откуда он столько их знает? Видно, сам выдумывает. Как это научиться складывать сказки? Не так, поди, и труд­но, раз Никодим и дядька Антось научились. Стихи склады­вать, наверное, труднее. Надо спросить у Никодима и дядьки Антося, умеют ли они сочинять стихи.

Костик засмотрелся вдаль. Плывут в синеве белесые об­лачка. Текут чередою мальчишеские мечты...

А что, если бы он, Костик, умел складывать стихи? О чем он написал бы? Ну конечно же, о лесных жаворонках, об их песнях. Написал бы о весеннем лесе, когда распус­каются первые нежные листочки. О Немане и о лугах — как на них выходит рать плечистых косцов. О сказочном убранстве деревьев зимой...

Можно было бы написать и о том, как дядька Антось варил клецки из березового сока, как они, хлопцы, ходили ночью на охоту — на барсука, как Алесь расправился с за­дачником... Но все твердят, что на том языке, на котором говорят простые селяне, стихотворения не напишешь. Не­ужели это правда? Люди на родной мове говорят, сказки складывают, песни поют, а почему же стихов нельзя на­писать?

Мальчик так задумался, что не заметил, как Красуля и ее годовалая телушка влезли в потраву.

— Эй, Костик, ты куда смотришь? — послышался не­вдалеке голос Алеся.

Потом братья пасли на пару, играли в ножички, а ближе к вечеру погнали коров поить на криничку. Там, поодаль от леса, рос старый дуб с гнездом аистов на макушке. Аист, по-местному — бусел, стоял на одной ноге и оглядывал надречные просторы.

— Хочешь, Алесь, скажу тебе стишок про бусла,— предложил Костик.— Слушай:

Стаіць бусел на сасне,

Пазірае на мяне...

Не успел Костик закончить, как аист взмахнул крылья­ми, медленно поплыл над лугом.

— Гнездо у аиста на дубе, а не на сосне,— посмеялся Алесь над Костиковым стихотворением.

— Сейчас придумаю иначе,— не сдавался Костик.— Ну, а теперь:

Стаіць бусел на дубе

I пытае, дзе Якубе...

— Это ты про Якуба Матюту? — переспросил Алесь.— Так его же тут нет, он где-то в Миколаевщине печи кладет...

— Я вовсе не про печника хотел сказать... Это просто так, для складности...

— Сам ты Якуб,— отмахнулся Алесь и, прыгая на одной ноге, затянул: — Я-куб, Я-куб, насыпь круп!

Дядька Антось

Костик проснулся чуть свет: кто-то громко стучал в окно.

— Ну и ломится! — вскочил с постели дядька Антось.— Кого-то, поди, нечистая сила гонит уже с наказом...

Дядька вышел в сени, громыхнул засовом, и спустя ми­нуту в хату ввалился Степан Андроцкий. Лицо и вся его одежда были в крови.

— Ты это где, соседе, так разукрасился?

— Антоська, дороженький, помираю,— заплакал не­трезвый Степан.— Дай, браточка, воды напиться... Во, смот­ри, как рассадил мне голову Рысь... Иду к становому в Свержень...

— Эх ты, человек — на голове шапка! Чего вы там не поделили? На кого же ты пойдешь жаловаться? На родного брата! Тебе будет легче, если он в каталажку сядет? А соли тебе в глаза, головешку в зубы!.. Да вас обоих надо бы разложить да отходить добрым кнутом, чтоб десятому заказали...

Дядька Антось подошел к Андроцкому, схватил его за ворот и повел в угол за печь. Там снял с по́чепки ведро и стал лить воду Степану на голову:

— А ну, нагибай башку... Мойся, мойся! Хорошенько хорошенько три... Ишь, красавец... Хвастает, что ему, дуролому, юшку пустили... Теперь вытирайся. Вот, хоть на чело­века стал похож!

Андроцкий посидел немного в лесничовке, успокоился, выпил полгорлача сыворотки и стал собираться.

— Теперь можешь идти... Куда? Он еще спрашивает! Поворачивай оглобли и прямиком домой, если не хочешь, чтоб над тобою люди смеялись.

Степан молча встал из-за стола и подался к двери.

Антось с хлопцами вышли посмотреть, куда пойдет Андроцкий. Тот постоял немного на кладке и двинул на­прямик в Миколаевщину...

А какое-то время спустя встретил Степан дядьку Анто­ся и долго благодарил:

— Ой, как хорошо, брат, что ты не пустил меня тогда к становому, а то заварилась бы каша. Мы уже с Янкой по­мирились...

Заглядывали миколаевщинские в лесничовку и по дру­гим делам. Едут, скажем, на ярмарку Парфен или Казик Скородьки или еще кто, забегут в хату и просят:

— Антоська, родненький, дороженький, поедем со мною в Мир... Хочу купить коровку. Поможешь выбрать...

— Оно-то и недосуг, да что с тобой поделаешь,— от­вечает Антось.— Едем.

Зимой у дядьки Антося была иная забота.

На криничной речушке, что протекала вблизи лесничовки, мостика не было, и люди переезжали ее вброд. Замерза­ла речушка только от берегов. Даже в самые лютые морозы посередке ее журчала вода. Едет возчик из Столбцов или мужик из Миколаевщины, лошадь подойдет к речушке — и стоп! Тонкий лед