На простор - Степан Хусейнович Александрович

Тогда дядька Антось выводил из хлева Сивака, подпря­гал его к саням, и лошадь, что недавно робела ступить шаг, смело шла с Сиваком по воде. Иной раз дядьке приходилось запрягать Сивака в свои сани и пускать впереди проезжего, чтобы подать пример какому-нибудь там Буланому или Гнедому...

Однажды ночью дядька услыхал: брешет, прямо захо­дится Такса. Подошел к окну. Через стекло, наполовину замурованное морозом, было видно, что у брода собралось несколько подвод. Дядька обул лапти, накинул на плечи кожух и пошел глянуть, что там стряслось. Надо же выру­чать людей.

— Ну, человече, спасибо тебе,— говорили подводчики, когда Антось помог им переехать на ту сторону.— Вот, получи за хлопоты. Если б не твой конь, нам бы всю ночку тут маяться...

— Нет, братка, ничего я не возьму! Грош цена человеку, который не поможет другому в беде... Езжайте, людцы, с богом!..

***

Привыкли дети к Антосю, а Антось — к детям.

Только один раз им привелось разлучиться...

То ли Михал под горячую руку обидел брата, то ли Ан­тось поддался на уговоры плотогона Петруся, каждую вес­ну приходившего по его душу,— как бы там ни было, но однажды собрал он торбу и пошел с Петрусем в Песочное вязать плоты.

Костик слонялся из угла в угол по двору, сбегал в лес, но нигде не находил себе места.

— Мама, а мама, когда же дядька Антось вернется?

— Не знаю, сынку... Плоты он погнал.

— Так нам без него скучно.

— Что ж я поделаю?

Месяца через два дядька возвратился. По тому, как ра­достно бросился он целовать малышню, как потом принял­ся раздавать подарки, было видно, что он тоже скучал по детям. Каждому насыпал в подол по горсти конфет, Ганне достал из торбы кашемировый платок, а брату — юфтевые сапоги с длинными голенищами.

— Ну, обижайтесь не обижайтесь, а принимайте с по­винной. Плотогона из меня не вышло... Подплываем к Любче, а там уже люди за севалки берутся... И так у меня заще­мило сердце. Все бы кинул-ринул да назад пешедралом, только Петра нельзя было одного бросить. Добрались до этих самых Прусов, и Петро понял, что на следующую ходку придется ему искать другого напарника...

В школу

В Миколаевщине на Столпецкой улице стояла большая присадистая хата из двух половин. Походило это строение на корчму или, точнее сказать, на сарай при корчме. В свое время хата была, видно, крыта гонтом. Потом гонт сгнил, крыша потекла, и одну сторону пришлось перекрыть соло­мой, а вторую — только залатать.

Хотя строение это осунулось и вошло в землю, оно вы­делялось среди деревенских халуп: бросались в глаза боль­шие окна, на улицу выходило крылечко о двух побеленных столбах. Над крылечком — жестяная вывеска: сверху дву­главый орел, под ним ровные рядки букв: «Никольское народное училище».

Когда-то само строение, двор и хлевушок, стоявший поодаль, были обнесены забором. Без досмотра от забора остались только дубовые столбики.

— Видите хату, ну, где три трубы? Это школа... Вон с той стороны наставник живет, а там — классы,— с видом знатока и человека бывалого говорил младшим братьям Владик, когда они шли однажды по Столпецкой улице.

Миновало время, и вот отец как-то приезжает из Миколаевщины и — хлопцам:

— Учили вас Фурсевич, Яська Базылёв, да им с вами, шельмами, трудно было сладить... Теперь пускай малость помуштрует Корзун. Вот уж попляшете... Договорился я, что все втроем пойдете в школу...

— И я? — насупился Владик.

— А что ты, такая уж важная цаца или, наоборот, тугой такой до учения? На всех, браток, мест не хватит, чтоб лес­никами служить. Глядишь, еще и батьку вашего выгонят... Надо, чтоб грамоту знали, спину она не оттянет. Тогда в город или на железную дорогу можно будет податься...

Воскресным днем Антось привез хлопцев с их манат­ками к дядьке Евхиму, и вот сегодня, в понедельник, они первый раз шли в школу. Вернее, первый раз только Алесь с Костиком: Владик, ползимы отучившийся в деревне, знал здесь все ходы и выходы.

Костик был слегка взволнован. Его давно уже влекла школа, но кое-чем и пугала. За короткий свой век он привык к тишине и малолюдью, а тут, в Миколаевщине, гомон, крик, толчея. Никакого тебе простора, лес далеко. С первого дня Костик затосковал: «Как там дядька Антось? Что он сейчас делает? Отец, поди, уже пришел из обхода. А мама, видно, сестричек кормит...» Не хватало ему лесного гула и крика скворцов, что стайками носились над полем. А ночью сни­лась мать, дядька Антось звал по грибы...

— Смотрите, Николай Феофилович пошел,— перебил мысли Костика Владик.

— А кто это? Наставник? — в один голос спросили братья.

— Ага, учитель. В школе его только так и надо звать: Николай Феофилович,— поучал Владик.

Когда хлопцы вошли в ворота, школа уже гудела, как потревоженный пчелиный улей. Несколько мальчишек в полотняных рубашках и холщовых штанах робко стояли с торбочками через плечо у крыльца с двумя побеленными столбами.

— Пошли! — храбро толкнул Владик дверь в класс.

Первое, что бросилось Костику в глаза,— это длинные парты, стоявшие в два ряда. Между партами носились ученики, бросались шапками. У классной доски задиристы­ми петухами наскакивали один на другого, готовые сце­питься, два парня постарше остальных.

— Куча-мала, на подмогу звала! — едва переступив порог, выкрикнул Владик и тут же подмял под себя двоих новичков.

Со многими здесь он был знаком раньше, его тоже знали.

— Эгей, Струк! Стручок! — устремились на его клич какие-то мальчишки.

Рослый и сильный Владик свалил в кучу-малу еще трех учеников, оседлал их, свистнул в три пальца. Из сеней подоспели другие ребята, стащили Владика на пол, пово­локли в кучку робеющих новичков. Свалка, крики. Под шумок кто-то огрел Костика по голове торбочкой с книгами.

— Учитель! Учитель! — послышались голоса.

***

Костик постепенно привыкал к школе и к жизни в де­ревне. Читал он бегло, писал и решал задачки тоже непло­хо, и учитель посадил его во второй класс, вместе со стар­шими братьями.

Владику было стыдно сидеть а одном классе с малышней, да и наука не очень-то его занимала, и недели через сбежал домой в Альбуть. Там отец задал ему порку и сказал:

— Не хочешь, бездельник, учиться — сиди дома! Будешь