На простор - Степан Хусейнович Александрович

— А ты как думал? Это тебе не в народном училище... В подготовительном и первом классах здорово жмут... Мно­го приходится зубрить, особенно по церковнославянскому. Да ничего, еще год отмаюсь, а там пойду на свой хлеб.

— А книг интересных в семинарии много? — допыты­вался Костик.

— Как тебе сказать? И много, и мало. Не все книги выдают... Попросишь, скажем, Тургенева, а тебе говорят: «Будешь в третьем классе, тогда и прочтешь, а пока бери Загоскина или Данилевского...» Да и читать особенно не­когда. А вообще-то книг много. Целый класс с нашу хату уставлен полками.

— Неужели?! — разгорелись у Костика глаза.

Яська не ответил, вылез из-за стола и взял с полки черный футляр.

— Откуда у тебя скрипка? — удивился Костик.

— Не моя, дали поиграть,— ответил семинарист.— Пошли на завалинку!..

Вечерело. Тянул теплый ветерок. Возле церкви на бере­зах и кленах кричали вороны. Где-то на другом конце деревни пели девчата, их молодые, звонкие голоса будили вечернюю тишину. По улице протарахтела телега: видно, замешкался в поле кто-то из сельчан...

Яська тихонько повел смычком. Грустная мелодия по­плыла над сонной деревней, отголоски ее покатились дале­ко-далеко, наполнив звуками всю округу. В ней слышались шорох листвы под дыханием ветра, гомон неманских волн, птичьи голоса и какие-то неясные порывы сердца, которых не высказать словами...

Скрипка умолкла. Как зачарованные, смотрели хлопцы на Яську. Перед ними был не тот, давешний робкий «дарэктор», а настоящий музыкант-волшебник.

— Научи, Яська, меня играть,— нарушил молчание Костик.

— Я и сам еще толком не умею,— смутился семина­рист.— Да ничего, приходи после уроков...

Вдруг совсем близко послышалось:

Реве та стогне Дніпр широкий,

Сердитой вітер завива...

— Идут наши хлопцы! — вскочил Яська.

С того дня Яська вырос в Костиковых глазах.

А немного погодя о семинаристах заговорила вся Миколаевщина.

Было это так.

Семинарист третьего класса Адам Милюк собрался в Негертово к родне. Вышел на улицу и видит: возле концевой хаты, где жила вдова Синклета, собралась толпа. Адам подошел ближе. Во дворе голосила женщина, кляла кого-то последними словами:

— А чтоб на вас мор да хвороба! А чтоб вы по горе ходи­ли и света не видели!.. Людцы добрые, ратуйте!

— Что здесь происходит? — спросил семинарист.

— А то не видишь? У тетки Синклеты забирают коро­ву за недоимки,— ответил кто-то из толпы.

Адам Милюк смело прошел на подворье, где урядник с сотским силились забросить на рога корове веревку.

— Пане начальник,— обратился Адам к уряднику,— нельзя ли повременить? Сирот ведь обижаете.

— Извольте не вмешиваться не в свое дело! — зло буркнул урядник.

— Адаська, сынок, помоги! — с плачем бросилась к семинаристу Синклета.— Это ж я десять рублей в казну не заплатила... Просила-молила — завтра последнее полотно продам и рассчитаюсь...

— Господин урядник,— сказал Милюк,— подождите полчаса, и мы соберем деньги.— Он снял шапку, положил в нее серебряный рубль и стал обходить толпу: — Кто помо­жет вдове и бедным сиротам?

В шапку упало несколько гривенников и медяков. Каж­дый из четверых семинаристов дал по рублю. Мало! При­шлось обойти хаты деревенских богатеев, заглянуть к Корзуну, к корчмарю Мовше.

— Ну, расплачивайтесь, тетка Синклета,— высыпал Милюк деньги из шапки.

Рысь

Незаметно пролетел еще один год. Кастусь окончил народное училище, сдал экзамен в Столбцах и получил свидетельство. У него уже давно была заветная мечта — поступить в Несвижскую учительскую семинарию. Там большая библиотека, там учат играть на скрипке, семинари­сты устраивают постановки, поют в хоре. Семинария пред­ставлялась Кастусю неким храмом, откуда выходят люди с факелом в руках и несут свет в темную деревню неграмот­ному селянину. Доходили, правда, слухи и о том, что учиться там нелегко, что преподаватели муштруют учащихся, но это не особо заботило. Наука Кастусю давалась легко, и вселяло робость лишь одно: одобрит ли его намерение отец...

Прощай, школа! Прощай, Корзун! Прощайте, дядька Евхим и тетка Антоля!

Дома хлопцев радостно встретили мать, Владик и сест­рички, лишь отец озабоченно сказал:

— Школу закончили — молодцы! А что мне дальше с вами делать? Один битюг уже отирается возле хаты,— показал он на Владика.— Ладно, будет мне помощником. А куда вас пристроить? Дома всем оставаться не с руки.

— Молчал бы уж,— вмешалась мать, ставя на стол мачанку.— Пускай хлопцы перекусят с дороги, потом и поговоришь.

— Такая уж дорога — от Миколаевщины до Альбути. Я за день по лесу в пять раз больше выхожу... А прикинуть, как дальше быть, нужно, чтобы они знали, что да как. Может, кого-то в помощники к писарю, а второго даже на чугунку. Вон Аггей Милюк, братка ты мой, служит на стан­ции Красновка в Донбассе и горя не знает. Сказал, что на покрова снова будет в Миколаевщине и может взять одного хлопца с собою... Надо будет поговорить с ним.

— Мне все равно. Могу и на чугунку,— сказал Алесь, не отрываясь от миски.

— Ладно! А ты, Костик, куда хочешь? Что молчишь? — допытывался отец.

— Нет, в писари я не пойду!

— А куда же ты пойдешь, сынок?

— Лучше уж свиней пасти, чем быть писарем!.. Вон Петрусь Грихинин рассказывал. Пошел он в волость какую-то справку взять. Так и так, говорит писарю. А тот: «Не могу написать, зубы болят». Догадался Петрусь и приносит маленькую. Писарь тогда берет ручку и говорит: «Мужик мужиком... Что бы тебе догадаться да прихватить еще хвост селедца». Пришлось Петрусю идти и за селедкой.

— А что ж ты хочешь? Волостной писарь — это, брат ого-го! Начальство! Без поклона не подходи,— толковал отец.— И не все такие обормоты, как тебе кажется.

Кастусю давно не терпелось сказать отцу о том, что у него на уме, и он тихо произнес:

— Хочу в семинарию...

— Тоже мне счастье! — махнул рукою Михал.— А что хорошего в жизни наставника? Ты подумал об этом? Ни те­бе земли, ни огорода! Загонят в какую-нибудь глушь, дадут сотню чумазых огольцов — вдалбливай им грамоту в му­жицкие головы. А что платят? Рублей десять, от силы шестнадцать! Где ему равняться с волостным писарем! Давай тогда лучше на телеграфиста учись. Видал Баранов­ского, что служит на станции в Столбцах? Всё казенное. Блестящие пуговицы, фуражка с гербом, форма... И платят, поди, не хуже.

Но Костик не сдавался:

— Учитель никогда не обидит мужика. О чем ни спроси, все знает,