На простор - Степан Хусейнович Александрович

и хоть кое-какие знания, этого государственные интересы не требу­ют? — вмешивался в спор Кастусь.— Забывают все эти министры, что начался двадцатый век, что народ рано или поздно скажет свое слово. Нынешнее положение не вечно, народ проснется, и мы, учителя, должны ему в этом помочи.

— Ишь ты, — качал головою Тимофей. — Посмотрим, братка, как ты станешь будить этот самый народ. Все поначалу трепыхаются и произносят высокие слова, а потом сидят тихонько, как мышь под пеником. Или в карты играют да поют в церковном хоре.

— Нет, я не стану отсиживаться! И июв карты не буду играть! — не сдавался Кастусь.

— Дай-то бог!

Чтобы погасить спор, который мог зайти далеко, хозяин чуланчика начинал песню:

Гэй, ды ляцелі шэрыя гускі

Ды лецячы гаманілі.

Гэй, ды лецячы гаманілі:

«Дзе ж мы будзем начаваці,

Дзе ж мы будзем вячэраці?»

Песня была с подтекстом, его все понимали. Пускали по кругу шапку, мерялись на кочерге, и тот, кто оказывался последним, шел в Мовшину корчму за ситником и таранью. Яська приносил горлач простокваши и миску малосольных огурцов, С семинарских времен было заведено: никакой выпивки. Отступали от этого уговора дважды за все лето: при первой встрече и на прощание.

После вечери отправлялись всем гамузом на берег Нема­на либо шли к девчатам, чьи голоса доносились с какой-нибудь завалинки. Визг, хохот... Потом мужские басы сла­женно вливались в девичий хор:

За сеньмі, за сеньмі, у зялёнай руце

Плакала дзеванька, вяночкі ўючы.

Зачуў дзяціна, на коніка ідучы:

— Чаго ж ты, дзеванька, так моцна плачаш?

Однажды приходит Кастусь в Яськин чуланчик. Там уже сидит Алесь Сенкевич. Он подает Кастусю руку и спра­шивает:

— Ты знаешь, кто я?

— Ну, Бас... Садово́й...— стал перечислять Кастусь Алесевы клички.

— Нет, не знаешь! Я — учитель Стародорожского на­родного училища. Вот кто!

В подтверждение сказанному Алесь достал из кармана голубой конверт, в котором лежало уведомление минской дирекции народных училищ за подписью инспектора коллежского советника Лаврова, что Александр Антонович Сенкевич числится на службе с 1 сентября 1902 года учителем Стародорожского народного училища.

— Доволен? — спросил Кастусь.

— Сам еще не знаю,— признался Алесь.— Далековато эти Старые Дороги от дома.

Назавтра Кастусь с Алесем заглянули в Негертово. Сымона Самохвала дома не было: гостил где-то у материной родни под Миром. Отец сказал, что Сымон никакого письма из Минска еще не получал, разве что, направляясь в гости, зашел в волость и там ему вручили...

Хлопцы двинули в Новый Свержень: возможно, в воло­сти Кастуся ждет письмо, которое определит его дальней­шую судьбу на несколько лет, а то и на всю жизнь. Нет, письма не было. Писарь пообещал тотчас по получении пе­реслать его в Миколаевщину.

Прошло дня три или четыре. Кастусь не раз порывался сходить в село, но не пускал дождь — меленький и теплый грибосей. Сыпал несколько дней кряду, унимаясь всего на час-полтора. Под его монотонное шуршание в соломенной стрехе (Кастусь все лето спал в гумне) хлопец и ложился, и вставал.

— Теперь, брат, грибы попрут, они давно были на под­ходе,— говорил дядька Антось.

Кастусю несколько раз снилось, будто он получил голу­бой конверт. Станет его разрывать — и от волнения про­сыпается. Сегодня он решил непременно пойти в Миколаев­щину, пусть только поутихнет дождь. Присел перекусить перед дорогой, как вдруг вбегает маленький Юзик:

— Сымон идет!

Значит, есть какие-то новости, раз дождя не побоялся! Кастусь вышел на крыльцо. На голове у Самохвала мешок, брюки закатаны до колен, ноги босы: что ему грязь да лужи. Увидев Кастуся, Сымон достал из кармана какую-то бумагу. Письмо! Конечно, назначение. Как был с ложкой в руке, Кастусь кинулся навстречу другу, с волнением схватил конверт.

Нет, не ему! Сымон Самохвал назначался учителем Аталезского народного училища. Он пришел поделиться радостью: это совсем близко, можно даже сходить посмот­реть, что там да как.

— Не падай духом, Старик! — утешал Сымон Касту­ся.— Скоро и ты узнаешь, где доведется зимовать. Собирай манатки!

По дороге в Смальгавок

Сымон оказался плохим пророком: письма из Минска не было и не было. Прошла неделя, началась другая, а Кастусь все еще ждал назначения. Ходил в волость каждый день, потом через день, пока вконец не надоело... Приятели-учи­теля сперва посмеивались и шутили, что, мол, дирекция народных училищ никак не подберет Кастусю деревню, где он не смог бы разводить крамолу, где есть пригожие поповны, монополька и неподалеку — железная дорога, чтоб удобно было ездить к друзьям в гости. Позже шутки сменились осторожными предположениями, что кто-то, возможно, забыл выслать уведомление или просто произо­шла какая-нибудь ошибка с адресом. Нашлись и слова утешения: до первого сентября еще далеко, да и вообще занятия по-настоящему начнутся только с октября и даже позже, ибо школы обычно работают от первого снега до пер­вой ласточки. Иными словами, наберись терпения и жди, жди, жди... Все собираются в дорогу — собирайся и ты. Обидно только, что все знают, куда поедут, а ты — нет...

Чтобы малость развеяться и скоротать время, Кастусь на несколько дней пустился в другую дорогу — вместе с отцом и дядькой Антоном поехал на Слутчину: там в деревне со странным названием Смальгавок продавалась земля. Надо было посмотреть, что да как.

Эта поездка намечалась давно, да старшим все не выпа­дало оторваться от дома: только отсеялись, как подоспел сенокос, а там и жатва...

Поначалу один Михал жил мыслью о том райском уголке неподалеку от Слуцка. Он первым заводил обычно разговор о земле, когда все домашние собирались за столом, вслух рассуждал и прикидывал, что там выгоднее посеять — жито или пшеницу, какой садить сад: больше яблонь или груш. Понемногу в эти планы и прикидки втянулся и дядь­ка Антось. В будни мужчины виделись мало: отец вечно в обходе, дядька Антось — в поле. Зато в воскресные дни братьям удавалось наговориться вволю. Они в этих своих беседах заходили порою так далеко, что даже обсуждали, как будут рубить на новом месте хату — в немецкий угол или в обычный. Однажды мать не утерпела и набросилась на них:

— Поехали бы да посмотрели ту землю, чем воду в ступе толочь, как Петрусёва Альбина у колодца.

— Съездим,— ответил Михал.— Дай вот управиться с жатвой.

Михалов тесть — Юрка Лёсик — не только согласился дать в дорогу свой возок на железном ходу, но и сам вызвал­ся поехать посмотреть ту хваленую землю.