Аэротаник - Евгений Гузеев

за слово, смена темы разговора, и опять рассказы об успехах космонавтики, прогнозы будущих космических экспериментов, болезненная тема «Есть ли жизнь на Марсе». С удивительными подробностями дядя Федя вдруг взялся пересказывать нам «Аэлиту». Книжки такой в библиотеке мы не видели. Периодически учитель доставал из кармана широких, наверно как у Маяковского, штанин бутылку московской и перед тем как сделать глоток, предупреждал нас:

– Вы меня, ребята, на пример не берите. Я и матерщинник, и выпить вот люблю. Война, знаете, продырявила маленько душу. А вам надо учиться и вести трезвый образ жизни ради светлого нашего будущего.

Столь подробный пересказ романа дедушки советской фантастики Алексея Толстого грозил затянуться на недели, но заинтригованные мальчишки, вроде меня, сидели, слушали, не видя перед собой ничего иного, кроме фантастических далей розово-кровавых оттенков непростого и непонятного, опасного, но притягивающего своей загадочностью соседа нашей теплой, уютной и симпатичной планеты. Аэлита снилась по ночам, она была похожа одновременно на Ассоль из Алых парусов и, что не удивительно, на Гуттиэре – подружку Ихтиандра из нового фантастического фильма, затмившего тогда собой прочие со всеми танками и самолетами кинокартины, даже цветные и широкоэкранные. После этого фильма, кстати, началось смутное время у многих поблизости обитавших лягушек. Мальчишки их стали вылавливать и переделывать с помощью пластилинового плавника на Ихтиандров.

Но вот так получилось, что историю Аэлиты до конца дослушать не удалось. Дядя Федя пообещал после возвращения от дочери из-за тридевять земль и буксовок понаделать, и «Аэлиту» дорассказать, ну и то, что бабке-соседке обещал насчет конуры и музыкального инструмента. С неизменным чемоданом, обшитым серым сукном, и в мятом двубортном костюме Федор Тимофеич отправился на полустанок дожидаться поезда. Хорошо, что была весна и в лесу еще не появились грибы, а то обычно машинист с кочегаром, увидев из окна паровоза грибное место у дороги, обязательно останавливали бы машину – бегали б к опушке леса за белыми и подосиновиками. Пассажиры местного поезда, привыкшие к этим дорожным импровизациям, особенно не ворчали, так как к конечной станции наш паровоз как-то умудрялся долететь, хоть и опаздывал на промежуточных остановках. На этот раз черная дымящаяся машина с зеленым шлейфом вагонов вовремя забрала дядю Федю с платформы, ибо до грибного времени было еще далековато. Других отъезжающих не было. И машинист, и кочегар были знакомыми мужиками. Все трое перед стартом спокойно перекурили, хотя в этом месте поезду положено было стоять две минуты.

Первым забеспокоился гармонист – зять соседки-старухи. Приехал, а гармонь-развалюшка в доме у тещи все в том же состоянии – пылилась в темных сенях на лавке. Пришлось и конуру чинить самому. К счастью, выпив стакан бабкиной самогонки, энтузиазм для этой собачьей работы как-то вдруг появился. Так ни с чем и уехал музыкант-самоучка на своей моциклетке, пыля и петляя на прямой дороге. Мальчишки, не получили к началу лета свои буксовки и недослушали до конца историю полета сынов неба на Марс. Стали меж собой и взрослые волноваться и судачить, куда мол Федор вдруг пропал, не случилось ли чего. А Федор Тимофеич не едет ни в июле, ни в августе. Огород его зарос сорняками.

Лишь в начале ненастного сентября, мокрая от дождя и велосипедной езды почтальонша Таня Радчик к середине рабочего дня обнаружила в сумке письмо самой себе, написанное знакомым почерком бывшей подруги и одноклассницы – Светки. Письма этого она почему-то не заметила на почте, когда разбирала конверты и открытки, так и проносила полдня в сумке с пачкой других писем, газет, журналов Работница и Крестьянка, а также грубых пакетов, пахнущих сургучем. В тот же день всю деревню облетела трагическая весть со всеми подробностями. Как выяснилось, дядя Федя еще в начале прошедшего лета загремел в больницу в реанимационное отделение в связи с сильнейшим перепитием и его последствиями, проявившимися, однако, более всего психическими проблемами. Поэтому после интенсивной терапии Федор Тимофеич тотчас был помещен на реабилитацию в психиатрическую клинику. Там он как-то быстро оклемался, но ушел в себя, затих и задумался. Через некоторое время он вдруг попросил тетрадку с карандашом и стал что-то в нее записывать. Не причиняя более хлопот медперсоналу, он вот-вот должен был получить выписку и направиться домой, чтобы продолжать лечение по месту жительства.

Однако помешало полнолуние. Произошло вдруг ухудшение. Дядя Федя неожиданно стал снова буйным и беспокойным. Ночью, при появлении лунного света, пытался оторвать решетки и выбраться из окна, поэтому по решению дежурного врача был привязан ремнями к кровати, где и был найден утром нянечкой без признаков жизни. При вскрытии обнаружилось небольшое кровоизлияние в ткани головного мозга и прочие менее существенные нарушения, которые в сумме своей могли вызвать скоропостижный летальный исход. Светлана благодаря непростой (по четвергам и вторникам) связи с неким партийным чиновником смогла похоронить отца на кладбище поблизости от своего нынешнего места прописки. Обещала приехать, разобраться с домом и со всем остальным, что связывало дядю Федю с этим миром и в частности с проживанием его в нашей деревне.

Следующим летом она приехала, как обещала, и, пройдя пешком от станции 4 километра, внесла в деревню знакомый всем чемодан, обшитый серым сукном. Рядом с ней шагал по тем временам хорошо разодетый кудрявый малыш, отличавшийся от наших ребят необычным кофейно-золотистым цветом кожи. Бабы выглядывали из-за забора с нескрываемым любопытством. Старухи сидели на лавочках и глядели на городских с вытаращенными глазами и открытыми беззубыми ртами. Такого они еще не видали. Светка и рада бы оставить малыша в городе, да не с кем было. И хотелось ребенку дать укрепиться после сырой городской жизни в общежитии здесь на вольном деревенском воздухе, питая парным молоком и свежими яйцами. Теперь было не до предрассудков и пересудов. А, пускай судят, авось попривыкнут. Прожила она в деревне весь свой отпуск ткачихи и студентки-заочницы. Удивлялась самой себе, как она, глупая, сдерживалась и не появлялась в родной деревне уже столько лет. Дом решила не продавать, ведь летом деваться особо было некуда. Решила также вопрос с огородом – соседи обещали помочь. Отца, Федора Тимофеича, поминали всей деревней. Сидели на улице. Пили водку, закусывали, вспоминали добрым словом. Мы, демократически и прогрессивно настроенные ребята, брали кудрявого малыша в свои игры, давая ему, конечно, второстепенные и вспомогательные роли в наших играх, учитывая отнюдь не расовые, а скорее возрастные наши с ним различия.

Этим же летом родители мои собирались возвращаться в подмосковный наш городок, честно отработав послеинститутскую учительскую практику в районной школе, где когда-то