Никаких понедельников - Шан Хьюз

когда он занимался подготовкой петухов или собак. Там фиксировались коэффициенты ставок, расходы на корм и снаряжение, родословная всех его животных. Когда я была маленькой и увидела эту записную книжку с непонятными значками, то решила, что вот оно, доказательство его гениальности, потому что он изобрел собственный секретный код. Оказалось, я почти угадала. Просто не догадывалась, что это был единственный код, который он знал. Очень долгое время.

Он использовал разные способы скрывать свою неграмотность. Мог прикрываться газетой, мог внимательно разглядывать письмо и утверждать, что оно смазано или напечатано слишком мелким шрифтом. Зато он отлично читал футбольные результаты и любую информацию с цифрами. Числа он прекрасно понимал. Но любое слово длиннее собственного имени оказывалось для него непреодолимым препятствием.

Именно по этой причине он так и не сходил в муниципалитет и не заполнил нужные бланки, чтобы переоформить аренду на свое имя, игнорировал предупреждения и уведомления о выселении. Именно поэтому он бросал работу, если от него требовалось заполнять бумаги или проходить обучение. Все это он оставлял женщинам, с которыми жил, а когда запас подходящих женщин истощился, стал полагаться на меня.

Самое плохое заключалось в том, что неграмотность сделала его глубоко подозрительным по отношению ко всем вокруг. Особенно к любой из женщин, которая заботилась о нем и читала ему письма. Он всегда полагал, что от него скрывается какая-то важная тайна, какой-то большой секрет, известный всем, кроме него самого, поэтому перед ним все время стояла задача перехитрить остальных. И в каком-то смысле он был прав. Мы действительно знали большую тайну мира письменных сообщений.

Я никогда открыто не уличала его в неграмотности. Это бы больно задело его самолюбие. Вместо этого я говорила: «Ох, тут в газете пишут, что умер такой-то. Наверное, ты тоже видел объявление. Прочитать, что написано? Тут шрифт очень мелкий». Или, допустим: «Эти придурки из налоговой снова тебе какую-то фигню прислали. Вот послушай, что пишут». Так, будто я либо сердилась на письмо, либо мне было удобно читать его вслух. Важные напоминания я заносила в календарь на кухне, зная, что цифры он прочтет легко, а сообщение делала предельно простым, крупными заглавными буквами: НОГА, ГОЛОВА, ЗУБЫ. Иногда я рисовала маленькие рисунки, как будто просто развлекаясь.

Я чуть было не начала по привычке читать письма вслух. Рекламу кредитных карт, последний счет за электричество, конверт с надписью «Больше никаких счетов за воду!» Я уверена, что где бы он ни жил, там не брали плату за воду. Затем мне попался конверт от Клуба владельцев беговых собак. Это было вполне в его стиле – подписываться на рассылку собачьих гонок, хотя собаки у него не было. Ему было просто приятно получать эти послания, даже несмотря на то, что прочитать их он не смог бы. Ему нравились маленький рисунок борзой в углу конверта и его собственное имя, отпечатанное на бумаге. В общем, конверт я открыла.

И оказалось, что у него был грейхаунд. Точнее, у меня. Ровно половина грейхаунда. Мое имя стояло рядом с именем моей сестры в списке собственников. Мы с сестрой не виделись с детства, но наши имена стояли друг под другом впервые с тех пор, как мы были детьми. Владельцы: К. М. Картрайт, С. Дж. Картрайт. Когда это он купил грейхаунда? И каким образом, учитывая, что никто не смел произнести имя моей сестры в его присутствии, он решил сделать ее совладелицей? Если в мире существует что-то еще более удивительное, чем идея записать что-либо на мою сестру, так это то, что собаку назвали именем нашей матери, Айлин. И Айлин должна была принять участие в своем первом забеге ровно через неделю в четверг на стадионе в Вулверхэмптоне. Вероятно, это был самый романтичный поступок, который мой отец совершил в своей жизни, только вот до его результата он уже не дожил.

Это заставило меня задуматься – а вдруг папа знал, где находится Каролин, и ей было известно об этой собаке. Может быть, он специально приготовил для меня такой сюрприз, чтобы воссоединить нас с сестрой. Или заставить меня связаться с ней. Он поставил наши имена рядом в документах на эту собаку, словно мы – команда, словно он знал, что однажды мы останемся единственными, кому предстоит разделить общие воспоминания.

Под именем собаки, Айлин, на карточке гонки значилось сокращение «ДТ». Я знала, что это означает. «ДТ» – это «давняя травма». Собака с отметкой «ДТ» – плохой выбор для ставки. Некоторые из них вообще больше никогда не участвуют в соревнованиях после травмы. Дело вовсе не в том, что они не восстанавливаются физически. Молодые животные быстро залечивают раны. Проблема скорее психологического характера: собаки теряют уверенность, дух соревновательности. И это только одна сторона медали. С другой же стороны – если ставишь на такую собаку и она приходит первой, то выигрыш оказывается внушительным. Когда я говорю «внушительный», то имею в виду призовой фонд на бегах, который составляет около 170 фунтов стерлингов, а если повезет с хорошим спонсором – то даже больше двух сотен. То есть, выиграв ставку на таком животном, богатым точно не станешь, но вернешься домой победителем. Однако сама мысль о том, что я никогда раньше не побеждала, придавала уверенности, что теперь победа весьма возможна. Словно пришла моя очередь.

Поэтому я смотрела на скромные шансы и мысленно преумножала свою жалкую ставку, мечтая о большом выигрыше. А еще лучше было бы так: прийти посмотреть, как бежит Айлин после травмы, и встретить там сестру, которая на самом деле ожидала окончания тренировок, чтобы у нее появился повод встретиться со мной. Вместе мы будем болеть за собаку, хлопать друг друга по плечу, поделив выигрыш, пообещаем поддерживать связь и оплачивать содержание питомника, а потом бросим монетку, чтобы решить, у кого будет жить наша счастливая собака после завершения карьеры. Однажды мы отправимся гулять с ней по Каннок-Чейз, громко подзывая в лесной чаще, и собака будет мчаться к нам быстрее всех.

Все время, пока отец был жив, я не пыталась выйти на контакт с Каролин. Что бы я ответила, если бы она спросила, зачем я продолжаю заботиться о нем после всего, что он сделал? Разве я не проявляла трусость, ежедневно приходя туда четыре раза в день, надевая ему носки, стирая белье и пытаясь незаметно подмешать перемолотые овощи ему в суп? Что бы сказал он, если бы я однажды сообщила, что снова общаюсь с сестрой, женщиной, существование которой он вообще изначально игнорировал?