Роман мумии. Ночь, дарованная Клеопатрой - Теофиль Готье

– Странно! – проговорила задумчиво Рахиль.

– Госпожа, – сказала старуха, приближаясь с ласковым и вкрадчивым видом к юной израильтянке, – ты знаешь, эта чужестранка мне не понравилась.

– Все тебе не нравятся, Тамар, – ответила Рахиль с улыбкой.

– Кроме тебя, госпожа! – возразила старуха, поднося к губам руку молодой женщины.

– О, я знаю, ты мне предана.

– У меня никогда не было детей, и часто я воображаю, что я твоя мать.

– Добрая Тамар, – сказала Рахиль, тронутая.

– Не была ли я права, говоря, что ее появление было странно? Оно объясняется ее исчезновением. Она называла себя Тахосер, дочерью Петамунофа, но это был только демон, принявший ее образ, чтобы искушать сына Израиля. Ты видела, как она смутилась, когда Поэри говорил об идолах из дерева, камня и металлов? И с каким трудом она сказала: «Я постараюсь верить твоему Богу…» Точно это слово жгло ей губы, как горящий уголь!

– Ее слезы, падавшие мне на грудь, были настоящими слезами, слезами женщины, – сказала Рахиль.

– Крокодилы плачут, когда хотят, и гиены смеются, чтобы привлечь добычу, – продолжала старуха, – злые духи, блуждающие ночью среди камней и развалин, знают много хитростей и принимают всякие образы.

– Итак, по-твоему, эта бедная Тахосер была только призраком, одушевленным адом?

– Наверное, – ответила Тамар, – возможно ли, чтобы дочь великого жреца полюбила Поэри и предпочла бы его фараону, который, как говорят, желает ее?

Рахиль, для которой никто на свете не был выше Поэри, не находила этого странным.

– Но если она его так любит, как говорит об этом, то почему она скрылась после того, как он, с твоего согласия, принял ее как свою вторую супругу? Только требование отречься от ложных богов и поклоняться Иегове обратило в бегство этого демона, принявшего образ женщины.

– Во всяком случае, этот демон имел кроткий голос и нежные глаза.

В глубине души Рахиль не была слишком недовольна исчезновением Тахосер. Она сохранила для себя одной сердце Поэри, и слава жертвы принадлежала ей.

Под предлогом, что она идет за съестными припасами, Тамар вышла из дому и направилась к дворцу царя; его обещание она с алчностью помнила и взяла с собой большой мешок из серого холста, чтобы наполнить его золотом.

Когда она появилась у ворот дворца, воины уже не стали ее бить; к ней имели доверие, и оэрис дворцовой стражи тотчас же впустил ее. Тимофт провел ее к фараону.

Увидев старуху, которая ползла к его трону, как полураздавленное насекомое, царь вспомнил о своем обещании и приказал, чтобы открыли одну из гранитных комнат и позволили ей взять столько золота, сколько она может унести.

Тимофт, пользовавшийся доверием фараона и знавший тайну затвора, открыл каменную дверь.

Громадные массы заблестели под солнечным лучом; но жадные глаза старухи засверкали еще ярче: ее зрачки пожелтели и странно заискрились. Она несколько мгновений любовалась в восхищении, потом заворотила рукава своей заштопанной туники, обнажив морщинистые руки с сухими мускулами, похожими на веревки, потом расправила свои крючковатые пальцы, подобные когтям грифона, и с яростной, животной жадностью набросилась на груды слитков золота.

Она погружалась в золотые слитки до плеч, хватала их руками, переворачивала, катала перед собой, подбрасывала; ноздри ее расширялись, ее охватила нервная судорожная дрожь. Опьяненная, обезумевшая, вздрагивая с прерывистым хохотом, она бросала в мешок пригоршни золота, приговаривая: «Еще! Еще!» И скоро мешок наполнился. Тимофт, которого забавляло это зрелище, не мешал ей, не предполагая, чтобы этот скелет в образе старухи мог пошевелить такую громадную тяжесть. Но Тамар связала мешок веревкой и, к великому удивлению египтянина, взвалила его к себе на плечи. Жадность придала ей невероятную силу: все мускулы и нервы ее рук, шеи, плеч, напряженные до последней крайности, помогали ей нести массу металла, под которой согнулся бы самый сильный носильщик из племени нахаси; наклонив голову, как бык, запряженный в плуг, Тамар, еле передвигая ноги, вышла из дворца, наталкиваясь на стены, почти ползая на четвереньках, так как она часто упиралась руками в землю, чтобы не упасть под тяжестью; наконец она вышла с законно принадлежащим ей грузом золота.

Задыхаясь, теряя силы, в испарине, с болью в спине и с омертвелыми пальцами она села у дворцового входа на свой счастливый мешок, который казался ей мягче всяких подушек.

Через некоторое время она заметила двух израильтян с пустыми носилками; она позвала их и, обещая хорошую награду, уговорила их взять мешок и отнести вслед за ней.

Два еврея, в предшествии Тамар, пошли по улицам Фив и по пустырям с земляными хижинами и у одной из них, по ее указанию, сложили мешок. Тамар, хотя и ворча, отдала им обещанное вознаграждение.

Между тем Тахосер поместили в великолепных покоях, в царских покоях, таких же пркрасных, как и комнаты фараона. Легкие колонны с капителями в виде лотосов поддерживали усеянный звездами потолок, тонкие циновки покрывали пол; ложа были отделаны металлическими пластинками и эмалью и покрыты тканями черного цвета с красными кругами; кресла на львиных лапах, скамейки на лебединых шеях, столы из драгоценного дерева, поддерживаемые азиатскими пленниками, составляли убранство комнат.

На подставках с богатой резьбой стояли большие вазы и широкие золотые чаши, работа которых стоила дороже, чем металл. Одна из них, узкая в нижней части, поддерживалась двумя конскими головами в их упряжи с бахромой. Два стебля лотоса, грациозно изгибаясь, составляли ручки, а на выпуклости сосуда, среди стволов папируса, бежали газели.

Другой сосуд в виде крышки покрывала чудовищная голова Тифона, увенчанная пальмами и искаженная гримасой между двумя змеями; бока были украшены листьями и зубчатыми полосами.

Металлические зеркала, окруженные уродливыми фигурами, как бы с целью доставить красоте удовольствие видеть контраст, сундуки из кедрового и сикоморового дерева, разукрашенные и расписанные, ларцы из эмалированной глины, флаконы из алебастра, оникса и стекла, ящики с ароматами – все указывало на щедрость фараона к Тахосер. Драгоценностями этой комнаты можно было бы заплатить подати целого государства.

Сидя в кресле из слоновой кости, Тахосер смотрела на ткани и драгоценности, которые раскладывали перед ней нагие девушки, доставая их из сундуков. Тахосер только что вышла из ванны, и ароматические масла, которыми ее натерли, делали еще более нежной ее кожу; ее тело принимало прозрачность агата и как будто просвечивало; красота ее была сверхчеловеческой, и когда она обратила к зеркалу свои глаза, обведенные чертой антимония, то невольно улыбнулась своему отражению.

Широкая прозрачная туника покрывала ее тело, не скрывая его красоту, и вместо разных украшений на