Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

неба и ветра, в котором мешались, попеременно перебарывая друг друга, тепло и стужа. Он шел, жмурился так, что ресницы склеивались, и беспричинная радость переполняла его. Петь хотелось и прыгать по острым, твердым от наста сугробам… Длилось это недолго, лишь до ворот фабрики, а там уходило, точно вода под землю, и, наконец, совсем терялось в однообразных заботах очередной смены. Домой он возвращался уже с другой радостью — тихой, сдержанной, усталой радостью хорошо выполненной работы.

Пусть жилось ему несколько скучновато, будто в замкнутом кругу, — работа, дом, друзья, танцы, книги, кино, — по крайней мере, было спокойно, надежно. И вот — словно опора ушла из-под ног. Ни покоя, ни надежности. Вроде бы и под его жизнью трещит и проламывается лед, прежде неколебимый, твердый, а нынче весь истонченный вешними водами, теплыми ветрами и все более неутомимым солнцем. Все зыблется, все, даже мелкое, мимолетное будоражит душу. Пребываешь в тревожном, счастливом ожидании нечаянной встречи, нечаянного чувства. Смутно, беспокойно, порой иссякает терпение — уж скорей бы! А что скорей — неведомо, одно предчувствие…

Вечером Игорь открывает форточку, гасит свет, ложится и слышит сквозь ровные, сонные вздохи матери и бормотание братишки робкий ребячий шепоток. И не верится, что это шепчет ручей на дороге за окном, проточивший в колее узкую глинистую ложбинку. Ночь студит его, кроет стеклянно-прозрачным ледком, а он, пусть тихонько, а льется, гонит под ледком расплющенные воздушные пузыри. Хорошо и мучительно от освежающего хмельного чувства, в котором все вместе: и радость, и боязнь, и жажда жить долго, интересно, ничего не сторонясь…

Вчера прошла мимо подъемника девушка или молоденькая женщина, поди разбери кто. Игорь выставлял из кабины большие металлические ящики из-под пряжи: взял два сразу и разворачивался в дверях подъемника, чтобы пройти с этими ящиками. А она мимо шла, обернулась на железный гул ящика, стукнувшегося о стенку кабины, и усмехнулась — мельком, будто искорка вспыхнула и погасла, при этом глаза ее прищурились, а припухлые уголки губ приподнялись. Только и всего. А Игорю почудилось колдовское что-то в ее усмешке, так всего и обдало горячей, расслабляющей волной.

Девушка скрылась в цехе, а он все стоял в дверях подъемника с ящиками в руках. Ну, с чего бы это? Ведь добрая сотня их проходила мимо всякий день — на смену, со смены, в столовку, — и ничего, ровным счетом. И она, эта прядилка или съемщица, наверняка сто раз мелькала перед ним, с тех пор как он на фабрике, и даже не запомнилась. А сейчас вот точно околдовала, и не то что запомнилась — так и оттиснулась в душе: усмешливые темно-красные губы, она была смуглокожа, и удлиненные от прищура, черные, блестящие, будто жуки-плавунцы, разлетистые глаза. Что значила ее усмешка? Может, ровно ничего, а может, и много, столь много, что и не понять. Вроде бы она мельком глянула и все, враз увидела в нем, и явное, и скрытое…

Пегая, как мартовский снег, голубка раздвигает крылья, машет ими с легким, глухим хлопком и перелетает на подоконник противоположного здания, в котором размещается центральная столовая. Сизый, неотступный кавалер ее, следом, но опускается на другом, соседнем подоконнике. Игорь, вздохнув, подходит к «ташкентке», которую сегодня ремонтируют. Ремонтировщиков нет, они, видно, устроили перерыв. Возле полуразобранной машины, на полу, лежат рядками мелкие части вытяжных приборов. Игорь опять вздыхает и идет мимо.

Часов в девять в цехе появляется чернявый молодой человек, в костюме, при галстуке, с жестким лицом, из тех, кто, наверно, и родятся с начальническими нотками в голосе и соответствующей внешностью.

— Ты дежурный? — спрашивает он, задержав прямой бесцеремонный взгляд на Игоре.

— Да.

— А кто дежурит в соседнем цехе?

— Не знаю, я…

— Безобразие, — бормочет чернявый себе под нос.

Игорь провожает его глазами до тех пор, пока он не скрывается за машинами. Он догадывается, что это старший дежурный сегодня, кто-то из инженерно-технических работников. Слава вчера говорил: если пройдет старший дежурный и увидит его, Игоря, то после этого можно и «смываться». Это все одно, что на собрании отметиться, объяснял Слава. Ты отметился, тебя видели. Тут главное, чтобы галочка была, а есть ты в зале или нет — дело десятое. Для них ты все равно присутствуешь…

Игорь понимает, что «отмечен» и самое время теперь спуститься на подъемнике на первый этаж, взять в гардеробе свое пальто и вязаную шапочку и с легким сердцем выбежать на грязный, мокрый, с черным обнажившимся асфальтом двор, где тоже отблескивают серебром ручьи, хлюпает на мостовой кашица из снега и талой, зеленоватой воды, а в тупике, под стенами корпусов, в тени, затаился зернистый, серый, как мокрый сахар, сугроб. А там проходная, кивок и улыбка скучающему охраннику вместо пропуска, и ты в городе, среди веселых, праздных, отдыхающих от работы людей.

И все же спешить не стоит. Надо еще раз показаться ремонтировщикам. Глядишь, их спросят, может такое быть, а они в ответ: «Да здесь где-то, только что возле нас вертелся…» Кроме того, неизвестно, где старший дежурный обратно пойдет, вдруг опять через этот цех? В конце концов, за дежурство дают отгул, полный рабочий день, а он и полсмены не отдежурил. Надо еще часок побыть здесь, для очищения совести, а потом уж…

— Эй, парень…

Игорь оборачивается. Так и есть, старший дежурный, легок на помине. Строгое, сугубо официальное лицо, черные, широкие, сросшиеся почти брови, пиджак расстегнут, и галстук от быстрого движения завернулся вбок, показывая белую атласную свою изнанку.

— Тебе все равно, где ходить. Поглядывай и за этим цехом. Чтобы все в порядке было, усек?

— Усек, — растерянно кивает Игорь и косится на окно, за которым все ярче разгорается весенний день. Пятна снега и льда все мельче на скатах крыш, вениками ходят под ветром облегченные, вытянутые к небу ветки деревьев, женщины, парни, девушки, старики идут по тротуарам, машины и автобусы, проезжая мимо, раскидывают из-под колес коричневые, лоснящиеся водяные крылья. Вот он и «смылся», вот он и выгадал три часика для настоящей жизни! Впрочем, «для настоящей» сильно сказано. Его личное времяпровождение, скорее, напоминает ожидание того, что он считает настоящим, что способно явиться, ворваться в его монотонные вообще-то будни каждую минуту, — ворваться и разметать все, разнести, как ветер разносит по комнате бумаги, аккуратно разложенные на столе. «И