Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев

— Нам, старикам, помирать, так вроде так и надо. А вот детишки-то, детишки-то за что мучаются? — сипло говорит Прасковьев и смахивает с ресницы слезу.

Ну, чего он, как маленький! Мне как-то неловко смотреть на взрослого плачущего человека. Я говорю:

— Ну, те, которые в детский дом попали, не пропадут, за ними моя мать смотрит. Вы же знаете, какая она?

— Да,— соглашается Фадей Зиновьевич,— Матрена Ивановна — женщина сурьезная. То ись — хозяйка и с карахтером, у такой — надежно... Ах, как батеньку твоего жаль! Какая семья была! Все исправные такие, веселые. А как жили, как жили! И все прахом, прахом! — У него на глаза опять слезы навертываются.

Ну, чего он раньше времени нашу семью отпевает? Чего разнылся? Мужчина все же. Был лучшим пряничным мастером!

— Зачем вы так про отца говорите, будто помер он?! Зачем?! — кричу я.

Прасковьев смущенно встает со стула:

— А рази я ето сказал? Просто жалко нашей прежней мирной жизни. Как жили, как жили! И вот на тебе...

Он уходит. Окна открыты, жара. Из сада пахнет черемухой. Я гляжу в окно на нашу Ямскую. Вон бабка Федоренчиха ковыляет, несет под мышкой бересту, в лесу надрала, туесок, видно, делать будет. Она это умеет. А вон и Садыс появился. Он ведет домой пьяного Дюбиного отца. Шарит у того в кармане:

— Михалыч, я закурю у тебя?

Дюбин отец матерится. Юрка выволакивает у него из кармана пачку махорки и перекладывает в свой. Дюбин отец ничего не замечает, грозит кому-то кулаком. Он теперь живет один. Дюба исчез после того, как ему принесли повестку из военкомата. Отец его заявил, что Дюба в Ушайке утонул, обласок, дескать, перевернулся. Когда и как Дюба тонул — никто не видел. Правда, исчез и обласок, который зимой и летом находился неподалеку от Дюбиной избы. Но я что-то в Дюбину гибель не верю. И никто у нас не верит.

Недавно тетя Аганя сторговала у нас шифоньер.

— Вам-то теперь в него вешать нечего, — сказала она, — чего ж ему зря стоять? Юрка у меня вон как вымахал, жених... Кустюм ему будем править...

Тоже жених нашелся! Курить начал, сапоги гармошкой носит, как Дюба всегда носил. И наколку на руке сделал: телефонный аппарат и две кривых стрелки-молнии. А глаза еще больше стали и голубее. Да я-то знаю — что там, за этими глазами.

12. ОБЫКНОВЕННЫЙ РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК

Я стал привыкать к работе в мастерской. Если выдаю клиенту часы, обязательно поясняю, что пружина рассчитана на тридцать шесть часов хода, но заводить ее надо раз в сутки и желательно — ранним утром. Крутить головку нужно плавно и в обе стороны. Напоминаю я клиенту, что часы нельзя класть на стекло, мрамор, поблизости от приемника или радио, потому что в радиоприборах есть магниты и часы могут намагнититься. Нельзя долго держать часы под ярким солнцем циферблатом вверх.

Некоторые клиенты начинают расспрашивать — почему нельзя, я им объясняю. Язык не отвалится, а клиенту приятно, что о его часах так заботятся, он начинает понимать, что мы не заинтересованы в том, чтобы его часы быстро сломались, хотя вообще-то вполне могло быть наоборот. Он уйдет, этот клиент, и обязательно расскажет своим знакомым, что вот-де в такой-то мастерской работают добросовестные люди.

Все это хорошо. Только не получаются у меня сложные ремонты. Вчера опять утерял деталь: палет от вилочки. Это такой плоский камушек-башмачок, гладкий, блестящий, но увидеть его хорошо можно лишь в лупу. Его надо не только в вилочку вставить, но и тщательно отрегулировать, потому что именно этот башмачок ходит по анкерному колесу, позволяет ему медленно вращаться. Палеты настолько малы, что в наперстке их помещается около двух тысяч, — часовщики это давно вычислили. И вот, хотя я уже научился править концы корнцангов, палет все же у меня выскочил, и найти я его не сумел. Два дня искал, и все напрасно. А во всем Томске не найдешь такого запасного палета.

И тут как раз Штаневич явился и велел мне готовиться к выступлению в госпитале. А я сроду в пьесах не играл, случалось в школе только стихи читать в концертах художественной самодеятельности. Стихи — проще. Выучил как следует, вышел на сцену, зажмурился и читай. Лишь бы не сбиться, рифму не забыть.

Я стал отнекиваться, пояснил Штаневичу, что у меня нет способностей. Тогда Штаневич сказал целую речь. Он сказал, что у раненых бойцов от хорошего настроения раны заживают быстрее и что поднять настроение могут и члены нашей артели «Вперед».

— Я, понял, для себя, что ли, стараюсь? — заключил свою речь Андрон.— И способности у тебя должны быть,— твой дядя ведь был великий артист.— Последние слова Андрон сказал вроде с подвохом, но мне понравилось, что он похвалил дядю.

Мы решили выступать с Витькой Кротенко, пропадать — так вместе. Несколько дней за работой в мастерской я бубнил слова своей роли. Слов там не очень много, но все же я понимал, что первое дело — выучить всю роль назубок, а уж на репетиции жесты и мимику мы отработаем.

В сценке фашистский учитель экзаменует юного Фрица. Там есть такие слова:

Вопрошает жрец науки: