Снежные дни сквозь года - Дарья Михайловна Трайден

рассказ. Мы уже не общались, поэтому я не знаю, что Елена о нем думала. Старый компьютер жужжит. Пощелкивает колесико проводной мыши. Клац – Елена открывает вкладку и медленно скользит взглядом по строчкам. Ей не с кем обсудить прочитанное. Мы связаны взаимным молчанием настолько, насколько им и разделены.

Когда вышел мой первый роман, Елены уже не было в живых. Несколько месяцев я думала, что позвоню ей после публикации – когда есть торжественный повод, разговориться легче. Я представляла, как напишу ей в «Одноклассниках», объясню, что потеряла ее номер. Я пошлю ей книгу, а потом приеду в Гродно. Елена приготовит какое-нибудь удивительное блюдо, достанет чайные пары, расписанные розами, и льняные салфетки. Мы будем сидеть у приоткрытого окна, из которого доносятся гулкие детские крики – особый городской звук, для которого нужны высокие здания. Из частного сектора потянет дымом: кто-то жарит первые весенние шашлыки. Громовой взрыв музыки, внезапная пауза – и музыка зазвучит вновь, но уже тише. Когда Елена выйдет поставить чайник, я отодвину штору и посмотрю вниз, на поле между домом и детской поликлиникой, на меланхоличную старую ель с редкими повислыми ветвями.

Календарь

Я лежу в квартире брата и прислушиваюсь к городским звукам. Грохот мотоциклов за окном приносит мне умиротворение. Это звук лета, думаю я и понимаю, что сохранила к лету особенное отношение. Как и Елена, я жду лета нетерпеливо и жадно. У нее это было время свободы: избавленная от школьников и бумаг, она могла читать у развевающейся белой шторы, могла, отложив денег, даже уехать к морю. Симптомы моей депрессии становятся легче, когда появляется солнце и можно заниматься приятным и не слишком изматывающим физическим трудом, который связан с производством красоты. Выращивая цветы, я вижу неоспоримые, вещественные доказательства своего земного присутствия. Лето оживляло нас с Еленой по-разному, но мы обе были привязаны к этому периоду года, выделяя его среди других.

Это, кажется, было последнее лето, когда Нико и Паша оставались в Беларуси. Мы решили съездить в Брест на выходные, и Паша отыскал для нас комнату в местном филиале государственного центра туризма. «Что это вообще такое», – спрашивали мы друг у друга. Мы оказались в комнате с четырьмя кроватями. Та, что осталась свободной, напоминала нам о Кате – она не смогла поехать с нами из-за каких-то дел. В местной антикварной лавочке мы обнаружили тарелки с принцессой Дианой и купили Кате одну в подарок. К обеду мы пошли купаться. Мы оказались на небольшом пляже поблизости от дороги и многоэтажек. Круглое пятно светлого песка уместило разнообразные тела: молодые и старые, пьяные и читающие, упругие и мягкие. Тут были коричневые старики, которые подходили к самой кромке воды и со щелчком опускали на глаза плавательные очки. Тут были дети, издававшие летний визг, что перекатывается в воздухе, как рассыпавшиеся горошины. Мы с Пашей зашли в воду одновременно. На другом берегу широкой реки были высокие деревья, многоэтажки и тропа. По тропе шел средних лет мужчина, неся под мышкой огромную упаковку туалетной бумаги. Паша сказал, что хорошо, должно быть, вот так возвращаться домой с чем-нибудь простым и нужным. Я согласилась, и мы долго стояли молча по горло в воде, провожая взглядом прохожего. Потом поплыли.

Елена родилась 21 июля, в День явления Казанской иконы Божией Матери. Я открываю текст об истории и значении этого праздника. На заглавной иллюстрации материала – женщина лет шестидесяти с ярко-красной помадой, подведенными глазами и черным перманентом бровей. Она делает вид, что срезает пшеницу серпом. Кукольно-розовый лак ногтей светится между стеблей. Ее юбка и рубаха из ткани в мелкий цветочек. На шее – бусы из натуральных камней, в ушах – тяжелые, тоже каменные, серьги. На голове тюрбан, куда вплетена лента еще одной мелкоцветочной ткани. Я рассматриваю этот причудливый наряд, пытаясь понять степень игры.

Если в этот день новолуние, то по погоде можно определить, каким будет август.

Какая погода на Прокопия, такая будет и 2 августа на Ильин день.

Если колосок на Прокопия заткнуть за пояс, то до конца лета спина болеть не будет.

Купаться в этот день нельзя, так как можно потревожить Водяного.

Про Ильин день моя бабка говорила: «Купаться нельзя, Ілля ў воду насцаў».

Всемирный день писателя отмечают третьего марта. Я родилась четвертого – в День беларусской милиции.

Наши жизни с ней в равной степени подчинены календарю. Ее год был разделен на четверти и каникулы, и разным занятиям строго предписывалось свое время: проверка тетрадей чередовалась с подготовкой к педсоветам, инспекция классных журналов и других школьных документов сменялась организацией летнего лагеря. Мой год определен письмом и садом. Пока возможно, я сажаю растения, ухаживаю за ними и наблюдаю, изредка делая небольшие заметки. Потом, когда становится слишком холодно, я выкапываю луковицы гладиолусов и калл, подрезаю и пригибаю розы, подсыпаю землю вокруг азалий и возвращаюсь на чердак. Там я разбираю записи, накопленные за весну, лето и осень.

В подборке «Снежные дни сквозь года», которую сделал айфон, есть видео двух прощальных церемоний. Горлышко бутылки, припасенной на поминки, торчит из расстегнутой сумки. Для приличия бутылку обернули пакетом. Редкие легкие снежинки летят в темноту между металлических клыков замка. Дверь крематория все ближе, и бабушка Д.Б. слегка притопывает ногами, стряхивая прилипший к обуви снег. Гродненский снегопад гуще: он присутствует на видео еще одним героем, и его хлопья в свете фонарей не менее интересны, чем школа с темными окнами на заднем плане. Между прощальными кадрами скачут мои собаки. Они рады сугробам. Летом бегать куда тяжелее – тело нагревается, сохнут язык и рот. Зимой все просто – хватаешь снег пастью, глотаешь, ложишься в него.

«День Казанской иконы Божией Матери празднуется два раза в год. В середине лета отмечается явление этого чудотворного образа, а осенью (4 ноября) церковь чтит память иконы в знак благодарности за изгнание с русской земли поляков», – читаю о празднике в интернете.

Прошлые жизни

Елена была медным проводом, по которому передавался импульс. Она проводила электрический заряд в нас, чтобы мы засияли как московские проспекты. Она предлагала нам новое тело – гордое, городское.

Я думаю о понятии «величие». В конце концов, Еленина история объясняется им. Она скучала от всех беларусских вопросов. Думаю, желание критически осмыслить историю казалось ей разновидностью мелочности. Говорить на языке, которого не знают в Москве, произносить слова, принесенные из деревянной и темной вёскі,