Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

общем-то, мы всё и сказали, всё выяснили: я пришла и жду его на улице, жду уже достаточно давно, чтобы покрыться снежной патиной в почти бесснежный вечер, жду, не спрашивая, когда он придёт и придёт ли сегодня вообще. Я молча ушла и теперь молча хочу вернуться.

Тишина длится и длится, и я не мешаю ей, боясь навредить ненужными словами, давая ему право вести эту партию. Наконец он говорит:

– Извинения приняты. – Тушит бычок о крошечный сугробик, собравшийся в складке моего пуховика на плече, выстреливает его щелчком пальцев в сторону. Поворачивает к подъезду: – Приготовишь чего-нибудь?

Всё встаёт на свои места, возвращается к привычному порядку, просыпается после кошмарного сна.

Я готовлю на кухне в «моих» тапочках, он рассказывает мне взапой про свой день, и я греюсь в его словах, как пыльная кошка в солнечной луже. Даже если он сейчас расскажет, что ел младенцев по пути домой, – всё равно будет приятно и хорошо. Всё устаканилось, всё уже не так страшно, вечер тянется, год кончается, гирлянды мерцают.

Купил спатифиллум и новую фиалку. Был на кастинге какого-то тупого сериала, ушёл, даже не стал пробоваться. Кирилл собирается приехать в начале февраля. Надя с Игорем спрашивают, почему я не отмечаю Новый год с ними. А я отмечаю, я, конечно же, теперь именно с ними и отмечаю.

Будто не было этой недели врозь, будто бы я не вздумала, что физическая близость важней духовной. Как вообще мне, девочке из семьи с двумя книжными шкафами, могла прийти в голову такая идея? Как могло показаться, что секс – это что-то большее, чем просто приятный (и то: чаще – нет) бонус к отношениям? Как могло оказаться недостаточно того, что между нами?

И почему потребовалось так отвратительно в этом убедиться?

– Спать? – спрашивает Ян, и я киваю, занимая отведённое мне место в этой реальности, ставя на своей половине подпись под этим новым порядком, устанавливающимся между нами.

Еловой пахучей трухой незаметно, по щепоточке, облетают и прячутся под радостной мишурой праздничные дни. Время замирает в ленивой неге утром первого января и очухивается ближе к шестому, создавая иллюзию, что впереди ещё ого-го свободных дней. Оказывается, учителя не хотят в школу ещё больше, чем дети.

За полторы недели каникул я не просто восстановила свои позиции в отношениях с Яном, я перешла из разряда сменных оруженосцев в роль верной жены, неотступно сопровождающей патриарха во всех частных визитах и светских раутах, сглаживающей острые углы его неповоротливого эго. За прошедшие десять дней мы не расставались дольше чем на пару часов, когда мне совсем уж необходимо было отметиться у родителей. Мы окончательно превратились в супружескую пару, нет, скорее даже супружескую чету – умудрённую опытом, не тратящую время на пустяки и даже не заканчивающую друг за друга предложения – сразу предугадывающую мысль по подготовительному вдоху.

Новый год я начинаю с новой семьёй – оборванцем, подобранцем, попаданцем, неожиданно радушно принятым, непредсказуемо подошедшим, занявшим собственное место в уголочке семейной системы. С барского плеча Янового дяди Игоря мне достался на время старенький фордик – их сменная машина для таких случаев, – который я уговорила себя принять только потому, что поездки с Яном и для Яна давно уже стали более частыми, чем мои собственные. В доме у дяди с тётей, где мы провели все каникулы, у меня образовалась собственная (гостевая, конечно, но хорошо притворяющаяся моей) комната: Ян, пожалуй, даже избыточно доходчиво объяснил им, что мы друзья, друзья, абсолютно точно друзья и ничего такого, требующего совместного сна (который тем не менее все равно один раз приключился, внезапно застав нас за очередным неотложным и пустяковым ночным разговором). Надя с Игорем восприняли это в своей радикально-принимающей манере, не задавая дополнительных вопросов, Танюша сначала расстроилась, но потом всем видом стала показывать, что ей что-то такое особенное про нас понятно, что-то дополнительное известно. Если дядя с тётей всячески демонстрировали свой нейтралитет, отсутствие даже малейшего удивления моему постоянному у них пребыванию, то Танюша изобиловала вопросами, взглядами, улыбками, тихими многозначительными «о-о-о» и «у-у-у». Мои новогодние праздники – чудесные, домашние, спокойные – собрались из попеременного любования Яном, его невероятной семьей и Танюшей, иллюстрирующей весь спектр проявлений подросткового возраста. В один день она могла плавать вдоль стен мрачным готом, драматично размазывая по щекам тушь, как бы показывающую нам, сколь глубоко она непонята и несчастна, в другой – сворачиваться в ногах котёнком, по-детски не стесняясь дурачиться, не зная меры, не слыша «нет», переходя все границы и игнорируя все запреты, чтобы снова под вечер закончить слезами непонятой жертвы.

Дни каникул, непокорные режиму, расшатали нашу крошку настолько, что с рождественских колядок с друзьями Танюша вернулась не столько подшофе – то ли смелости не хватило, то ли денег, – сколько со шлейфом вполне узнаваемого алкоголя из того вида тары, которую перестаешь покупать, как только хватает хоть на что-нибудь поприличней. Я испытала почти эстетическое удовольствие, глядя, как она – как по учебнику для подростков – говорит, придерживая для равновесия стену рукой, уверенная, что никто этого не замечает: «Не знаю я, чем это пахнет». Отмечаю про себя родительскую хитрость планировки: шансов пройти незамеченным нет. Огромная гостиная, включающая в себя и кухню со столовой, устроена так, что отовсюду видно прихожую с холлом, а лестница на второй этаж разрезает её почти как подиум.

Танюша делает серьёзное лицо, со всей ответственностью стараясь не колебаться – в пространстве, – снимает ботинки, ставит аккуратно на место – ну прелесть, прелесть! Никогда же не ставит! – заявляет, что вся вспотела, срочно хочет в душ, и неровной поступью удаляется к себе наверх.

Я наблюдаю всё это, внутренне съёжившись в ожидании катастрофы, в предвкушении бури, предназначенной не мне, но ничего не происходит. Надежда вытирает натекшую от юного снега лужу, Игорь что-то перебирает в холодильнике – они перекидываются парой фраз, скорее смеющихся, чем злых. Ян даже не отрывается от фортепиано.

От такого парадоксального спокойствия я напрягаюсь ещё больше: должно же выстрелить, шарахнуть, полететь посудой об стену, вещами в мусорку, кубарем в тартарары. Не может возвращение подвыпившей четырнадцатилетней девочки вот так просто быть промотанным.

Но Игорь заканчивает с холодильником, Надежда заодно протирает всю прихожую, Ян завершает Симфонию номер пять и переходит к джазовой импровизации. Я вглядываюсь поочерёдно в их лица, высматривая признаки того, что вот-вот должно начаться, но они, похоже, не притворяются и действительно не затаили катастрофу.

– Что ей будет? – Я не выдерживаю: не понимаю, не принимаю этого