Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

Над кроватью странная конструкция, видимо по мотивам полога, но такая красная, что больше становится похоже на музейную витрину. Экспонат возлежит в гнезде из подушек и мягких игрушек – снова весь спектр от плюшевых зайчиков до пугающе натуралистичной рыбы. Выжидающе смотрит – она на меня, я на неё, – тоже не придумала, что сказать, смеёмся затянувшейся паузе. Откуда-то из неподконтрольных мне слоев сознания вырывается:

– Почему у тебя такой срач?

Танюша вскидывает кривовато выщипанные брови, искренне удивляясь моей предъяве. Чего уж там, я сама от себя не ожидала такого откровенного наступления.

– Может быть, ты ещё и уроки у меня хочешь проверить?

– А ты что, хоть что-то сделала?

Мы смотрим друг на друга, обе недоумевая тому, какая тональность получилась у нашего диалога, – вообще-то, между нами складываются скорее сестринские, чем детско-родительские отношения: пять лет разницы через лет пять будут почти незаметны, ещё через пять сотрутся, зарастут вовсе. Я пробую снова, по-другому:

– Ты, кажется, хорошо провела время сегодня?

И опять получается с претензией, но она не замечает и оживляется, садится по-турецки в своём гнезде:

– Да-а-а… – Смотрит на меня хитро и задумчиво, видимо решая, стоит ли со мной делиться. Я заставляю себя дружелюбно улыбнуться, хотя снова отчётливо чувствую раздражение от её такой спокойной весёлости. Видимо, моя улыбка ей подходит. – Сегодня вернулся из лагеря один ма-а-а-а-альчик… Мы с ним вроде как немножко мутили всю осень, но вроде как не очень понятно. Мы как бы не встречаемся, но, в принципе, все знают, что мы типа вместе. Не знаю, как объяснить.

Она неприятно кривляется, растягивает слова и смотрит на меня так, будто я тоже должна вот это же самое выделывать. Наверное, мне должно быть миленько или хотя бы никак, но то, что она говорит, – это квинтэссенция всего, что мне противно в обычных человеческих отношениях. А он, а она, а я подумал, а ей показалось. Детский сад, Дом-2, пошлость, которой возраст – не оправдание. Я делаю свой максимум, издавая звуки заинтересованности.

Она достаёт из-под одеяла коробочку – как бережно, ну прелесть! – показывает мне. Он подарил ей браслет с сердечком, чашку с её фотографией, к которой прифотошоплены какие-то неизвестные мне люди и ничего не значащие для меня надписи, переводные татуировки, флакончик духов – готова спорить, из перехода.

– А что тебе Ян подарил на Новый год? – Хрясь! Пощёчина розовеет сразу на обеих моих щеках.

Ничего мне Ян не подарил. Даже и не собирался. Ещё так искренне удивился, что у меня для него есть подарок, – а у меня не просто есть, у меня ехал на перекладных через знакомых знакомых из букинистического магазинчика аж в Екатеринбурге. Но всё это точно информация не для Тани.

– А ты-то своему что подарила? – Мне неинтересно, мне вообще это не интересно, но из вариантов «говорить обо мне» и «говорить о ней» я выбираю второй.

– Пока ничего. Я хочу как-то особенно, хочу пригласить куда-нибудь, чтобы не банально.

Всё, что ты делаешь, банально. Ничего, такое бывает.

Может, Ян мне тоже – «пока ничего»?

Разглядываю облупившийся лак у Танюши на ногтях. Она машинально расчёсывает ими ранку на ноге, жабры, оставленные, надеюсь, уже своей собственной бритвой.

– Куда бы ты повела Яна?

– На каток, – говорю, потому что это крутится и зреет во мне неделю, но сразу осекаюсь: это не то, что стоит произносить в этом доме.

– А он умеет кататься? Мой вроде не умеет… Хотя, может, это и прикольно, вместе попробуем. Надо только найти, так чтобы с прокатом, у нас тут нет рядом…

Она что-то щебечет ещё про прокат, про автобусы и погоду, а я через силу навожу обратно поехавшую резкость картинки. Умеет ли он кататься? Ей четырнадцать, это всё было до неё, пускай. Но просто невероятно, что ВОТ НАСТОЛЬКО это табу! Значит, никаких воспоминаний и обсуждений даже между собой, без него, никаких кубков, видео, фотографий в семейных альбомах. Настолько огромна эта катастрофа, настолько темна и бездонна, настолько запретна, что эта девочка выросла – уже, вон, до возраста, в котором дарят безымянные духи, – даже не зная о ней.

Такая нелепость: это он научил меня курить вот так, чтобы своя пачка, чтобы зимой ради этого на улицу, а теперь, у него дома, это я рвусь наконец покурить и выхожу почти всегда одна, по крайней мере до отбоя. За углом дома у меня своя баночка от щучьей икры – кладбище хабариков. Слово тоже его. И сигареты – его, я раньше другие курила, тоненькие, если уж приходилось покупать. И даже манера держать – на последней фаланге, покачивая, будто совсем не держится, вот-вот выпадет, – его.

Баскетбольное кольцо, распятое на дорогом фасаде дома, варварски пригвождённое прямо к нему, – на случай, если снаружи не очевидно, что тут живёт счастливая семья.

Где-то моя семья? Кто где, по своим норам, каждый за своим забором. Счастлив ли хоть кто-то из них? Не вместе, конечно, нет, но хотя бы сам по себе? Может быть, Эмма Марковна и да. Жалко, что мы не разговариваем о таких вещах, если кто-то и в курсе про счастье – может, не своё, может, вообще, в принципе, – то она.

Я тихонько возвращаюсь через гараж, мою руки в меру жидким и не в меру дорогим мылом, в ямки под ушами по капельке крема для рук – от запаха.

В гостиной о чём-то ругаются, Таня уже здесь, и, очевидно, она инициатор такой перемены настроения. Содержание взаимных претензий установить сложно, их обсуждение сводится к «почему – по кочану, ну ма-а-а-ам – успокойся, это невыносимо – хватит истерить». Таня громко, очень громко топая, проходит в туалет, хлопает дверью. По лицам оставшихся я вижу, что она наконец-то их вывела, и со стыдом заталкиваю обратно подкатившее чувство удовлетворения. Дверь снова хлопает, Танюша возвращается, умытая настолько, что ей бы уже не полотенце, а фен для малиновых сосуль вокруг помалиновевшего лица.

– Умылась, теперь что мне сделать?! – По воплю ясно, что эта процедура ей помогла не особо.

– Поотжимайся.

Яну весело, он сидит, закинув ноги на спинку дивана, и наблюдает за ней с видом довольного, слишком сытого для настоящей охоты кота. Таня театрально шлёпается на пол, изображает отжимания.

– Таня, встань. – Надежде не так весело.

Таня вскакивает:

– Пожалуйста, что ещё?!

– Кофе мне не нальёшь?

Ян снова поддевает её лапкой, слегка, не выпуская когтей. Она смотрит зло, издаёт стон, скрежет, плюхается