Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

Бесконечный, безжалостный день: только мы выяснили, что директор живёт себе дальше, что мы делаем вид, будто ничего не было, только убедилась, что мне кажется и никто на меня на самом деле не косится, как вот – меня зовут за учительский стол. Значит, настучал девятый класс. Или всё-таки?..

Обычно порядок не такой, обычно моё продлёночное сословие ест каждый со своими детьми за длинными низкими столами, похожими на сороконожек, где есть один стул – для взрослого – и десяток лавочек, подвешенных на специальные петли под столом. Лавочки достают только в дни каких-нибудь административных или родительских визитов, в остальные же дети едят стоя, потому что лавки тяжёлые, будут снимать – уронят, сломают, ноги себе поотшибают, а оставлять их на полу – не вариант, полы мыть неудобно. Научатся есть нормально – тогда будут сидеть на своих лавках, а так каждый день что-нибудь обязательно проливается, просыпается, падает. В моей школе тоже были такие лавочки, и их тоже никогда не опускали.

У взрослых, настоящих учителей свой отдельный стол с клеёнчатой скатертью, с искусственным синим цветочком в вазочке. У них есть ножи, соль и почти безграничные в этом здании права.

И сегодня они меня зовут, нет, даже вызывают к себе за стол.

– Мы с Оксаной Алексеевной будем оттуда смотреть, ведите себя хорошо, – говорю своим третьеклашкам и думаю, какая это глупость несусветная.

Как часто среднестатистическому ребёнку говорят, чтобы он себя хорошо вёл! Останавливает ли это его, тормозит ли хоть немножечко?

– Свет, принеси стул с кухни. Катенька, садись, садись, Светлана Алексеевна себе сейчас принесёт. – Главная Алексеевна сама помогает мне перенести мои тарелки за стол допроса. По-бабушкински двигает ко мне поближе салфетки, приборы.

Светлана Алексеевна тащит себе с кухни стул. Мне почему-то вспоминается глупое детское «Жопу поднял – место потерял». Мои девятилетние цветы жизни ещё и не такому меня научили за эти месяцы.

– Ты кушай, Катюш, кушай. – Она смотрит на меня, как смотрят люди, приготовившие и дающие попробовать своё. – А то всегда сидишь там одна, можно иногда и с коллегами пообедать.

Я послушно окунаю ложку в суп. Как там правильно? Вроде в рот её заносить нельзя, надо, как чай из блюдечка, отпивать с краю?

А на алюминиевые ложки это тоже распространяется?

Суммарный объём грудей за учительским столом такой, что можно было бы не только обучить, но выкормить целый класс. Этот объём не прикрыть никаким блузочками и цветочками, не замаскировать никакими брошками и платочками: у кого бойко, перетягивая туго спину и плечи, оставляя навсегда вмятины от лямок, а у кого вяло, длинно, обнимая живот до пупка, выступают впереди своих уважаемых обладательниц их немолодые груди.

– А вы с Яном Александровичем, который вот из театрального кружка, дружите же?

За моим столом один мальчик показывает другому, как он может руками согнуть вилку. Белобрысенький, тонкокожий, он краснеет, как будет краснеть десяток лет спустя всего от пары рюмочек: такие беленькие всегда краснеют.

В заданном вопросе мне не нравится ничего – ни слово «дружите», ни упоминание Яна, ни…

– Студия. У них театральная студия. Да.

Даже им и даже сейчас мне хочется объяснить, что мы не дружим, что дружба – слишком мелкое слово для такой глубины, что мы нашли друг друга, поняли, совпали, что никто ещё так не «дружил», как мы.

Но я предчувствую нехорошее в этом вопросе, жующие тётеньки замедляются и поглядывают на меня.

– А он… – Алексеевна хищно облизывает узкие алые губы, покрытые за годы в школе таким количеством помады, что им не угроза ни суп, ни компот, ни влажный желтоватый язык. – А у него есть кто-нибудь? Или там был кто раньше?

Она мнётся, старательно изображая, что это так, праздный вопрос, просто первое, что в голову пришло. Оказывается, мне может быть ещё неприятней: кроме странности и бестактности, кроме того, что она почему-то даже не допускает, что я могу быть этим «кем-то», вопрос отвратителен ещё и тем, что попадает в моё слепое пятно. Об этом мы ни разу не говорили.

Я вдруг чувствую себя невыносимо усталой, даже на ложку сил не остается. Пойти бы и проблеваться, как когда перебрал с выпивкой: моя реальность сегодня перебрала с эмоциями.

– Нет, Оксана Алексеевна, сейчас Ян Александрович ни с кем не встречается. С кем встречался он раньше, мне, увы, неизвестно. – Я не отвечаю, я рапортую. Хотя, наверное, нельзя рапортовать так устало и вызывающе одновременно. – А почему вас сегодня это заинтересовало? За вас замолвить словечко?

Я вдруг сама пугаюсь вырвавшейся из меня наглости, но мой белобрысенький мальчик уже успешно и согнувший, и разогнувший вилку, приходит на помощь, демонстрируя девочкам, как здорово держится на тарелке пюре, если её перевернуть.

– Валера! – кричу я. – А ну поставь пюре! А лучше сразу в рот положи! Да ложкой положи, господи ты боже мой!

– Я тебе сейчас за шиворот это пюре положу! – присоединяется более авторитетная Оксана Алексеевна, и мы снова оказывается на одной стороне, что сглаживает мой выпад.

Её изрядно обрамлённые макияжем маленькие глазки по-прежнему сверкают, она наклоняется поближе, и вслед за её движением все остальные тоже как будто немножко подаются вперёд.

– Ты что, не слышала, что ли, что на корпоративе было?

Всё, что я могу, – только выдохнуть, но и после этого места для стыда и тревоги во мне всё равно уже не хватает. Я качаю головой.

– Ну ты даёшь, как ты не слышала? Вся школа говорит, ещё хорошо, до родителей не дошло. Ты правда не слышала? Ян-то, это… – Она опять облизывает губы, делает бровями что-то неопределённое, отдалённо напоминающее кокетство.

Светлана Алексеевна не выдерживает, помогает ей:

– Приставал на корпоративе…

– К кому? – спрашиваю я ледяным тоном и сразу думаю, что не хочу слышать ответ.

– Да мы вот и думали, что ты знаешь! – Оксана Алексеевна явно огорчена тем, что я не в курсе: она рассчитывала на меня, я её подвела. Она оглядывает стол, подбирает, надавив пальцем, какую-то крошку, разглядывает, прицепилась ли, стряхивает на пол, задумчиво произносит, косясь на меня: – То ли к кому-то из учителей, то ли вообще к школьнице…

Надо бы спросить, откуда они это взяли, что видели, где подслушали, но я не хочу, мне уже достаточно. За другим краем моего беспризорного стола толстая некрасивая девочка целится куда-то котлетой, и я, пользуясь этим предлогом, оставляю почти нетронутый обед и ухожу обратно к детям, подальше от того, что только что услышала.

– А мама