Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

говорят уже четыре дня, что, я надеялась, не дойдёт до него самого. Потому что В: я слышу по интонации, что это – уже похвала. Что в этом вопросе уже есть ответ: он знает, что я в курсе, и он хвалит меня за то, что я решила ему не говорить.

Со скорбным видом киваю.

– Давно?

– Со вторника.

– С-с-с-суки! – Он шипит это совершенно змеино, зверино, что-то животное даже в чертах лица. – Суки. Суки! Я же не должен спрашивать, поверила ли ты? Хочешь знать, как всё было? Да эта тварь сама ко мне приставала, ясно? – За чертами рассерженного мужчины вдруг проступает обиженный мальчик. – Я даже пальцем не притронулся, понятно? Ты поняла меня?

Киваю, я и сама думала, что так, что всему есть простое объяснение. Мне почему-то очень не хочется знать, о ком именно речь.

Он встаёт, что-то шумно и размашисто ищет, хлопая ящиками:

– У нас есть печенье? Или сушки? Я хочу сушек, я знаю, что были!

Сушки в корзиночке на холодильнике, я вскакиваю, сажусь обратно. Кажется, всё на этом, вот и обсудили.

Но ему не нравится мой взгляд.

– Ну давай, что? Я вижу, как ты смотришь, Кам! – В интонации вызов, но уже не агрессия. – Что ты хочешь спросить?

Отчего-то я вдруг чувствую, что надо спрашивать, что вот сейчас время задавать вопросы, если я вообще хочу их задать.

– Почему между нами нет ничего?

– Ну как же, а вот тарелки, сахарница, салфеток ты накидала? – отвечает он сразу же, но я не смеюсь, я даже не улыбаюсь, и он тоже меняет тон, становится серьёзней и как-то грустней, словно ребёнок, который рассчитывал на веселье, а придётся делать уроки. Надевает колечки сушек одно за другим на красивый указательный палец. Потом сбрасывает наотмашь, и сушки летят, чёрными точками весенних ласточек теряя маковые крошки. Одна зависает на краю, свесив ножки в пропасть, но ещё крепко держась. Ян щелчком отправляет её дальше, и она громко звякает о батарею.

– Ясно. Ладно. Ладно. Давай поговорим. Только пойдём, что ли, покатаемся? Лучше на дорогу смотри, чем на меня вот этими своими щенячьими глазами.

Он ждёт в прихожей, пока я быстро – тут удобно, не надо выбирать из груды вещей – собираюсь. Носки последние, надо постирать, когда вернёмся. Надолго мы? С ним лучше всегда считать, что да.

По привычке ищу глазами свою солнечную медовую машинку, но вспоминаю про их грустный чёрный фордик. Ничего, Игорь сказал, к концу недели мне её отдадут. Очень страшно спрашивать про деньги, но придётся, тут нельзя не спросить. И отдавать придётся, нельзя так. Неясно только, сколько это займёт времени. Тут бы вот пригодились деньги за костюм…

– Раз уж такой у нас сегодня вечер… – В Яне что-то грустное и нежное, и я по-особенному любуюсь. Теперь он не подвыпивший, а просто необычно мягкий. – Ты спрашивала про шрам. Это от кесарева сечения. Ага, представляешь? Лежу я себе, сплю, никого не трогаю, и вдруг свет, кровь, операционная, мужик с ножом.

Это, конечно, не Волан-де-Морт, но история, откровенно говоря, тоже не очень правдоподобная. Не успеваю увлечься этой мыслью – снова возвращаюсь к тем, которые на ночь глядя вытащили нас из дома.

Мы выезжаем на проспект, свет очей моих закуривает, шумно отпускает парить по салону призрак первой затяжки. Я едва заметно наклоняю голову, ловя его дым, его воздух – в общем-то, этим я и занимаюсь все эти месяцы.

– Во-первых, договоримся сразу: никогда больше не говори, что между нами ничего нет. То, что есть между нами с тобой, – круче, чем может даже представить себе большинство людей. У нас с тобой связь совершенно другого уровня, это даже глупо говорить словами. Ты хочешь услышать, что я люблю тебя.

Есть два способа почувствовать невесомость: слетать в космос и быть девятнадцалетней девочкой, которая слышит такие слова.

– Так я люблю тебя, я тебя на самом деле охренеть как люблю. Я сейчас это скажу и не буду больше, потому что это ужасная пошлость и безвкусица, но не говори мне, что ты этого не знаешь и не видишь. Ты давно уже не просто фаворитка, ты что-то вообще другое и что-то настолько важное, что мне самому уже страшно оттого, сколько ты значишь в моей жизни, насколько всё на тебе завязано. Даже сушки, ебучие сушки, Катя, я даже их не могу без тебя найти. Тебе, конечно, кажется, что я управляю твоей жизнью, конечно, только вот тебе откровение: мне тоже часто кажется, что ты управляешь моей, что я – ужас, ужас, мне даже говорить это противно – завишу от тебя. И меня бесит это, я ни от кого не завишу, и этого от меня ты тоже больше не услышишь, но иногда я вижу, как ты мягко и упрямо заставляешь меня говорить, смеяться, делать что-то, что тебе нужно, и думаю, что на самом деле мы только притворяемся, а всё, по правде говоря, наоборот – и это я в тебе нуждаюсь даже больше, чем ты во мне, а ты куда сильней, чем думаешь сама. Вот даже сейчас, ты так правильно молчишь, что я, чёрт тебя дери, сказал сильно больше, чем собирался.

Он выкидывает бычок в окно, и я смотрю через зеркало заднего вида, как в темноте разлетаются по асфальту искорки перед тем, как исчезнуть в темноте совсем. У него в руках сразу же вспыхивает новый огонёк.

– Теперь про секс. Это же ты хотела, узнать – почему мы не трахаемся с тобой? Хотела? Ну давай, подай голос хотя бы!

– Да.

– Так вот, слушай. К этому мы тоже больше возвращаться не будем. Ты знаешь, я не люблю, когда ко мне прикасаются. Так вот, я ненавижу вообще всё это, всё, что связано с человеческим телом. Все эти запахи, кожу, волосы, слюни и прочее. Мне всё это отвратительно, во всех проявлениях. От посещения стоматолога до парочек на улице, сующих друг в друга свои языки. Просто мерзость. Когда можно будет целиком загрузиться в интернет и избавиться от тела – я буду первый в очереди. «Я сижу у окна. За окном осина. Я любил немногих. Однако – сильно». Знаешь, откуда это?

– Нет.

– «Я считал, что лес – только часть полена. Что зачем вся дева, раз есть колено». Это Бродский.

Хочется смаковать то, предыдущее, что он сказал, лелеять, упаковывать в себя поглубже, но когда можно задавать вопросы – надо их задавать.

– Я, наверное, не совсем