Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

Теперь, когда я произношу этот вопрос вслух, он действительно звучит наивно и глупо. Ян говорил подождать до утра, но мне так хотелось помочь, что я не могла ждать.

– Ох, булочка, ну ты и… – Слышно, как мама суетится, что-то перекладывает. Я представляю, как она сейчас теребит пальцами пуговицы на халате. Надо же, никогда не обращала внимания на то, что у неё такая привычка, а вот сейчас, на слух, очень ясно представила.

– Так-так. Какой-то город, в сериале звучит. Флорида, что ли… Нет, Калифорния, наверное. А что такое, почему так поздно?

Это как раз ответ, на который я рассчитывала.

– Мам, а ты можешь у неё контакт попросить? Там человек… ну, в общем, помощь нужна, хорошему человеку. Ты можешь телефон спросить?

– Ну хорошо, я спрошу завтра.

– Мам, а позвони сейчас. Там правда срочный вопрос.

Мама молчит, вздыхает. Я тоже изо всех сил молчу, жду. Витя где-то на фоне спрашивает, что случилось. Мама, прикрывая ладонью трубку, шепчет: «Сейчас приду, Витюш». Я морщусь от этой предназначенной не мне нежности.

– Хорошо, булочка. Я перезвоню.

Я кладу трубку и снова пробую узнать у Яна какие-то подробности:

– Ну видишь, раз он написал сам, значит, всё не так плохо.

– Это врач написал с его телефона.

Ошибка! Пробую исправить:

– Может, у них порядок такой, в больнице забирают телефоны. Ещё же ничего не понятно.

– Кам, его уже обследовали, ясно? Всё очень серьёзно. – Снова мой провал. – Что ты собралась говорить этому чьему-то сыну где-то там в Америке?

Радостно хватаюсь:

– Что нужна помощь. Что человек в реанимации, нужно хоть что-то узнать, передать, раз там вообще никого нет, кто мог бы ему помочь. Хотя и слава богу, конечно, что Сашка уехал с мамой.

– И ты считаешь, что этот чей-то сын ломанётся носить апельсины незнакомому мужику, ещё неизвестно как далеко находящемуся?

Согласна, согласна, но что ещё я могу?

– А может, они написали название больницы? Давай позвоним в регистратуру?

– Нет, только имя врача.

– Давай я погуглю.

– Нет. Я уже погуглил.

– Давай я ещё попробую?

– Кам, хватит. Остановись.

– Надо попробовать что-то сделать, мы же не можем…

– Алё! – кричит он, и я вжимаюсь в сиденье, сначала от громкого звука и уже потом от стыда. – Хватит, я тебе сказал. Вылечат его. Нормально всё будет. Успокойся уже, истеричка.

Я пропитываюсь виноватым уважением: это его брат сейчас где-то там с сотрясением, но он взял себя в руки, собрался. У них там ещё в разгаре рабочий день, Кириллом занимаются, самое главное – он уже в больнице. У Леси тоже было сотрясение, в конце концов, и ничего. Надо её спросить.

– Я увольняюсь из школы, – говорит Ян, и по интонации я понимаю, что это не начало, а конец диалога.

Глава 8

Екатерина, возьмите мою кофту!

Екатерина, смотрите, как я могу!

Екатерина, смотрите, что я сделала с камнем!

Екатерина, можно мне это снять?

Екатерина, а я умею бамбук есть (что?!)

Екатерина, а можете подержать?

Екатерина, смотрите, какие у меня ботинки!

Екатерина, а вы не знаете, жвачка тает по слюням?

Екатерина, я хочу писать!

Екатерина, а когда обед?

Екатерина, вы любите кефир?

И каждому – улыбнуться/кивнуть/сделать изумление бровями – не успевая слушать двумя ушами четыре потока слов, по интонации угадать, кому какая нужна реакция, и попытаться что-то содержательное ответить.

Я не люблю кефир и тупые вопросы.

Я не люблю эти слёзы, сопли, слюни, вне зависимости от того, «тает ли жвачка» по ним, вне зависимости от того, что значит этот набор слов.

– На тебе, моё личное дело в подарок. – В класс заходит Ян.

Сразу отмечаю, что он в толстовке, несвойственная ему небрежность.

– Так сразу? Одним днём?

– Пойти на хуй – довольно быстро, даже целой школе.

– Ян, пожалуйста! – озираюсь в ужасе, но, кажется, Оксана Алексеевна не слышала. – Здесь же малыши.

– Эти малыши, Кам, знают такие выражения, которые тебе и не снились. Не веришь? Смотри. – Он останавливает за плечо проходящего мимо мальчика. Я цепенею. – Милое дитя, вот скажи мне, тебе знакомо слово… – Ян улыбается, глотнув моего ужаса, и отступает. – …«жабо»? Нет? Свободен.

– Зачем это? – только спрашиваю я.

– А зачем ты строишь из себя такую всю правильную? – говорит без раздражения, но с напором. – Зачем притворяешься, что тебе всё это нравится? Зачем изображаешь, что хочешь здесь работать?

– Потому что это правда.

– Нет. Тебе тоже нужно уволиться. – Он садится на парту, вынимает изо рта жвачку и суёт её в чей-то пенал, лежащий здесь же.

Перевести тему дешевле, чем продолжать.

– Кирилл не писал сегодня?

– Звонил с утра. Его обещают выписать в пятницу.

Я выдыхаю что-то сидевшее во мне последние три дня, с момента, как большой красный трейлер вместо того, чтобы привезти кокакольный праздник детям третьего мира, протаранил машину Кирилла.

В первые сутки я делала что могла: искала сайты больниц, просматривала новостные ресурсы чуть ли не всей Калифорнии, переводила со своего корявого английского язычка. Занятие это оказалось бесполезным, тем более у Кирилла какая-то путаница с фамилией, даже Ян не знает толком почему. С самим Яном нас качнуло совсем в разные стороны: пока я пребывала в состоянии отчаянной суеты, он, мой чувствительный принц, наоборот, ушёл в себя, отказавшись предпринимать что-либо, обсуждая эту тему со мной односложно и отстранённо. В общем-то, так и положено вести себя раненому мальчику, когда мир опять оказывается к нему катастрофически несправедлив.

На второй день моя тревога выдохлась тоже.

На третий – Кирилл написал, что сотрясение лёгкое и он отлично себя чувствует, не считая нескольких сломанных пальцев и грядущих счетов за госпиталь.

А сегодня вот оказалось, что скоро уже и выпишут.

– Просил передать привет девочке, которая поставила на уши весь Эл-Эй, чтобы его вылечить, – говорит Ян, немножко с упреком, и я поскорей отворачиваюсь, чтоб спрятать улыбку. Сколько всего должно было произойти, чтобы выяснилось, что Ян обо мне рассказывал. Радуюсь и наглею:

– Как же ты ему меня представил?

– Как дотошную, истеричную и требовательную главную женщину в моей жизни.

Я не просто забираю эту фразу в свой музей капитал-шоу «Поле чудес», я ещё и сразу же, незамедлительно отправляю копию туда, где Яну «один раз было хорошо».

Он встаёт с парты легко, как будто вовсе и не сидел на ней, так, просто прикасался. У дверей оборачивается и говорит громче, чем нужно, так, чтобы Оксана Алексеевна слышала:

– Тебе действительно больше нечего делать в