Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

Я знаю теперь, как это бывает у других, когда «проснулась и поняла, что умираю, а потом мне мама рассказала». К сожалению, до того как мама мне рассказала, прошло очень много времени.

Я всё не могла понять, что за капли такие на полу. По всему дому они обнаруживались – и на кухне, и в коридоре, и в комнатах. Я вытирала поскорей, чтобы Витя не увидел, а когда приходила снова, оказывалось, что они опять где-то появились. И Витя видел, Витя не мог такое не видеть, у него встроенный радар на любую грязь. Но почему-то делал вид, что не замечает. Просто проходил мимо, наступая так, чтобы не коснуться, и оттого, что он так странно вёл себя, я ещё больше терялась и не понимала, что происходит.

Я даже попробовала на вкус, думала, может, томатный сок. Капли оказались металлическими и немножко солёными, но на томатный сок совсем не похожими. А потом я увидела целое пятно под тем местом, где лежала на кровати, и поняла, что это из меня. Что я истекаю кровью.

Я сразу поняла, что умру. Я знала из телевизора, что когда кричат «внутреннее кровотечение», то потом почти никогда не выживают: смотрела летом с бабой Валей сериал про врачей. И я решила, что не буду расстраивать маму раньше времени. Постирала одежду и постельное белье, застелила обратно прямо мокрое: как объяснишь, почему стирала? Написала настоящее завещание, спрятала под подушку.

В туалете, за унитазом, я нашла губку, которой этот унитаз мыли, и сунула в трусы, справедливо посчитав, что губка поможет.

Губка помогла. Мама узнала только через три дня.

В своей сумке, между диваном и батареей, вынимаю партию прокладок из пачки и прикрываю футболкой сверху – чтобы минимизировать дальнейшее шуршание, когда они понадобятся. Новую сразу прячу в лифчике – надо прямо вниз, под грудь, чтобы не было этого целлофанового звука при движении рук. Тампоны, наверное, не так шуршат и размером поменьше, но я не представляю, как женщины лазят руками прямо туда! Это же отвратительно. А ещё отвратительней то, что они оттуда достают. Куда они вообще потом девают эту дрянь?

Забавно, конечно, что все мои вещи в этом доме вмещаются в одну сумку, при том что я на самом деле здесь живу. Как ещё это называть, если за три недели я ни разу не ночевала дома? Под конец каникул мы просто вернулись сюда, как будто всегда так и жили, как будто тут и нечего обсуждать. Ян говорит: «Хорошо, что ты теперь всегда рядом», а я еле держусь, чтобы не ответить какой-нибудь бесячей пошлостью вроде: «Я всегда буду».

Он, конечно, настоящий мужчина – со своими порядками и правилами, высмеивающий все мои тюбики и баночки, раздражающийся количеству бесполезных вещей у женщин. Хотя он, справедливости ради, тот ещё шмоточник! Но я вижу, как его раздражает вторжение в его пространство, и стараюсь не оставлять следов, не посягать на большее, чем ему комфортно мне давать. Иногда я попадаюсь на чём-нибудь – «Где ты был в такое время?», «Кто там звонит тебе посреди ночи?» или что-нибудь вроде того, – и тогда он смотрит так разочарованно, так горько говорит: «Кам, ну неужели и ты туда, даже ты?», что мне не хочется повторять. Мне не хочется на этот уровень опускаться.

Про полку для меня я спросила один раз – он сказал, как-нибудь освободит. Про деньги за костюм тоже напомнила, слава богу, там к слову пришлось – но это точно в последний раз. Сказал, что помнит. Ох, до чего мне не нравятся такие разговоры!

Одно из воспоминаний о редких и внезапных подходах Эммы Марковны к моему воспитанию: вот она сидит в своем кресле, курит, бряцает по серебряному подносу коробком спичек – всегда только спичек, сопровождающихся регулярным анекдотом про звонок на Балабановскую спичечную фабрику. Окна почему-то распахнуты настежь, и в них залетает ленивое лето, жужжит, стрекочет, как будто и не знает, что мы в городе, на четвёртом этаже. Я играю бабушкиными бусами, найденными в ящике, пока она не видит. Крупные камни, зелёные, красные, мутно-белые, жёлтые с солнечными прожилками, – это домики покемонов, они ходят в гости друг другу, дружат, ругаются, пьют чай на серебряных подносах.

«Худшее, что ты можешь сделать, детка, – это трахать мозг своему мужчине. Им нужны девочки-праздник, девочки-лето, а не бесконечное выяснение отношений. Слышишь меня?»

Изящно изгибается в кресле, отбирает мою игрушку.

Лето – это щёки, красные от клубники, это будящее меня солнце, это мошки, путающиеся в волосах, расчёсанные от комариных укусов ноги и никаких, совсем никаких лишних вопросов.

Ян приходит домой бешеный и нетрезвый. Я слышу, что всё плохо, ещё по тому, как он рушит прихожую – швыряя ботинки, роняя вешалку, шипяще матерясь. Когда Ян такой, я благодарю Витю за школу жизни, за умение читать настроение ещё по звуку домофона, за предусмотрительно вымытую посуду – до последней ложечки, – а то, как я умею сливаться с окружающей средой, прикидываться ветошью.

Только с Витей нужно было обязательно выходить здороваться. А здесь – наоборот, надо исчезнуть, молчать, пока Ян не заговорит первым.

И я молчу, сижу за столом в позе девушки, читающей учебник, но не читаю, конечно: невозможно читать, когда так внимательно и пристрастно за кем-то следишь. Я знаю, что и он следит – несколько раз заходя и выходя из комнаты, – хотя тоже делает вид, что меня здесь нет.

Я в очередной раз прохожу эту проверку на выносливость – уровень «мимикрия» пройден, дальше уровень «служение».

Он спрашивает – кричит с кухни: «Пожрать есть?»

Есть, разумеется.

Я оказываюсь рядом в четыре шага. Попробуй, соли достаточно? Разогреть ещё или так? Помыть помидор? Я развожу эту тёмную ночь невинной белой краской кухонных мелочей. Он отвечает односложно, ест зло, но мостик строится. Попробуй сыр, это с каким-то пажитником, я первый раз такой взяла. Чаю налить тебе? Ланкийский или пакетик? Сырки есть, любимые твои. Тонкая грань между выверенной расслабляющей чепухой и опасной безмятежностью. Наконец он раскалывается:

– Ты в курсе?

На полсекундочки раньше всего остального я чувствую волну обожания! Потому что А: я всё сделала идеально точно, нигде не промахнулась, растопила его сердечко всего за полчаса. Потому что Б: я с полуслова, ещё с дослова понимаю, о чём он. О том самом, о чём все