Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

механические – это не внешнее, что-то внутри у мамы дома иначе. Куда-то утекает весёлый ручеёк её будничных историй, мама как будто даже становится меньше, ссутуливается. Или просто сапоги сняла?

При мысли о маминых сапогах – не этих, других, отданных мне, натирающих, опороченных – на горизонте появляется неприятная темнота, но я уже привычно разгоняю её, отмахиваюсь.

Я опять топчусь в прихожей, вглядываясь в новую маму. Новую ли? Это она изменилась, зайдя в квартиру, или я, эту квартиру покинув?

Мама запускает вихрь домашней суеты, заодно с мытьем рук собирая и включая стирку, успевая почистить картошку, пока кипит чайник. Витя, к счастью, занят, что-то мастерит у себя.

Мама разливает чай, не удерживается и успевает морковку почистить, пока он стынет, садится ко мне за стол. Чувствую, как ей неуютно просто сидеть без дела, когда вон овощи надо нарезать, мясо разморозилось, не пылесосила ещё сегодня. Но она очень старается, улыбается и перебирает в руках кружевную каёмочку скатерти – вот оно, то самое движение, я его всегда видела, но никогда не замечала.

– А когда у вас свадьба? – Еле успеваю остановить непроизвольную гримасу: мне не хочется знать, на самом деле, я не хотела спрашивать, я и думать об этом так часто не хотела, просто мамины пальцы…

– Да летом, наверное, это всё такое дело… – Я слышу, что и маме неловко, не хочется об этом со мной. Это не то, о чём нам стоит говорить. Отношения, чьи бы то ни было, – в принципе не то, что стоит обсуждать.

И нет таких слов, чтобы этот разговор получился. Может быть, они существуют где-то, спрятаны в пакетах с моими детскими игрушками, ежегодно перекладываемых то на антресоли, то под кровать, или лежат, изъеденные молью, в синем чемодане, с которым Витя к нам переехал. Может быть, эти слова сбежали к каким-то другим маме и дочке, которые сидят теперь так же на кухне и обсуждают мальчиков, поцелуи, влюблённости…

Даже думать о таком мне неприятно. Мы с мамой такое не обсуждаем. Мы очень хорошо и удобно для всех делаем вид, что всего этого просто не существует.

Существуют поездки на дачу, мамины коллеги, увиденные фильмы, новости, погода…

По дороге до остановки я плачу. Наверное, из-за проклятых сапог.

– Смотри, какой Сашка милый в этой жилеточке! Он сам захотел ходить на гольф, и вот Кирилл купил ему форму. – Ян суёт мне телефон, и я, стараясь не сильно отвлекаться от дороги, жадно впитываю пиксели, собирающиеся в фото черноволосого мальчика в жилетке. Он убирает его так же резко. Вздыхает. – Не знаю, как так получилось, Кам, что ты до сих пор не в курсе, но я катастрофически не люблю сюрпризы.

– Я решила рискнуть.

Это действительно очень рискованно с моей стороны – будет или очень хорошо, или очень плохо. Но я столько дней кручу эту мысль, что откладывать больше уже было невозможно.

– Лучше бы ты набралась смелости бросить школу.

Уже несколько недель я перебираю все возможные варианты ответов на эти выпады про необходимость моего увольнения. Лучше всего оказывается не ввязываться.

Мы заезжаем на парковку, и я мысленно радуюсь, что машин мало: нам тут лишние свидетели ни к чему. Вижу, что он ёрзает, оборачивается. Уже понял? Ещё пытается угадать?

– Лошади?! – почти вскрикивает, как будто лошади – это самое отвратительное, что я могла придумать.

– Нет. – Мне волнительно и весело и самой уже не терпится. – Но да, это конный клуб.

– Конный клуб, ночью, зимой и без лошадей. Многообещающе, Кам! Мне стоило взять поддельный паспорт?

Он веселится, и я пользуюсь его расположением:

– Слушай, есть вероятность, что я ужасно ошиблась, привезя тебя сюда. Я это понимаю. Я надеюсь, что тогда ты просто скажешь «нет» и мы поедем домой. Но ещё больше я надеюсь, что я всё сделала правильно и тебе пора здесь оказаться, что это правильное место и время.

– Ой, пошли уже, хватит ля-ля!

Играет музыка, что-то такое мелодичное, очень знакомое, из тех песен, что пели в детстве, не зная слов, как могли, – вроде ракамакафо. За деревянным забором, окружающим залитый льдом пустой загон, в пряничных домиках горит свет. Отзываясь на морзянку гирлянды, мигают сосульки под взволнованной шифером крышей. Сказочно, по-новогоднему красиво, и пахнет топящейся печкой. Ещё лучше, чем на фотках. Пожалуйста, пусть да!

Я смотрю и смотрю, но ничего не могу прочитать на его лице. Злится? Думает? Испугался? Рад?

– У тебя, видимо, и коньки есть? – тоном, всё ещё не дающим мне разгадать вердикт.

– Есть.

Я протягиваю сигарету – берёт, – подношу зажигалку. Глубоко затягивается, выдыхает неожиданно много дыма и медленно идёт к воротам загона, за которыми начинается каток. Садится у края льда на корточки – я чуть сзади, чтобы не отвлекать, – касается его пальцами. Почему-то вдруг представляю, что мы – собака и охотник: он вынюхивает следы, что-то ищет, я иду за ним, вынужденная, в отсутствие чутья, просто доверяться и ждать.

– Я не выходил на лёд с того дня. – Ничего не надо говорить, и я не говорю. – Смело с твоей стороны.

Очень смело, но я уже выдохнула: может, это и не удача, но явно и не провал, он не открестится от меня прямо здесь и сейчас насовсем.

Ян встаёт, я выдерживаю его долгий внимательный взгляд.

– Ладно. Тащи коньки. Не надо улыбаться. Тебе повезло, Кам, что тут нет людей.

Чтобы мне так повезло, я обшарила пол-интернета в поисках нужного места и притащила тебя ночью за город, но да, хорошо, что никто больше таких поисков не проделал.

Он немножко смешно раскорячивается, запихивая ноги в коньки, ругается, но не очень зло, долго шнуруется – я намеренно замедляюсь, развязывая и заново шнуруя себе правую ногу, чтобы не давить своим ожиданием. Он замечает и огрызается:

– Не надо за мной следить. Просто иди катайся, окей?

Окей.

Лёд настоящий, уличный, совсем не похожий на рукотворное подобие, каким-то (а действительно, каким?) образом появляющееся на крытых катках. Медленно вкатываясь, ощупывая его ногами, я думаю о том, что январский и особенно февральский лёд похож на старика: лицо, изрезанное морщинами времени, как царапинами. Круг вдоль забора, восьмёрка между островками деревьев, осваиваюсь, размечая для себя ямки и бугорки.

Ян выходит на лёд, и мне вдруг кажется, что смотреть нельзя, что там сейчас слишком лично и интимно, – я отворачиваюсь и медленно качусь в другую сторону. Пару минут верчусь тихонько в дальнем углу, поправляю шнурки, перематываю сползший шарф и наконец решаюсь посмотреть.

Он уже