Райский сад - Елена Фишер

«У тебя были тёмно-зелёные глаза и много волос», – сказала она однажды, когда я у неё спросила, как я выглядела в младенчестве. Когда я спросила, почему нет наших фотографий, она нагнулась ко мне, взяла моё лицо в ладони и сказала: «Нельзя удержать моменты, Билли. Картинка – всего лишь картинка. Она никогда не отражает действительность».

На плече моей матери лежала чья-то рука, но я не могла видеть, чья. Кто-то разорвал фотографию. Рука была в кожаной куртке. Я сразу поняла, что это была рука моего отца. Человек, которому нравятся ковбойские сапоги, охотно носил бы и кожаную куртку. Я присмотрелась к руке и попыталась понять, что за человек был мой отец. Разумеется, это не сработало. Для этого требуется больше, чем одна рука.

Потом я присмотрелась к кассовому чеку. На нём были указаны дорогие вещи. Очень дорогие. Лосося и авокадо мы не могли себе позволить. Даже в начале месяца.

Компакт-диск, который моя мать хранила в деревянной шкатулке, оказался альбомом Майлза Дэвиса. И это прямо-таки свело меня с ума. Я всегда думала, что моя мать не любила джаз. Я сразу же посмотрела, не был ли этот альбом в ящике моим собственным. Но мой диск Майлза Дэвиса был на месте, лежал на полке с моими любимыми вещами. Я прослушала его, наверное, больше трёх тысяч раз и во сне узнала бы каждую ноту. Но я только раз включила музыку на полную громкость. Моя мать сразу же прибежала ко мне в комнату.

– Что это такое, – сказала она, и это прозвучало как упрёк. Не успела я ответить, как она потребовала: – Выключи!

– Почему? – спросила я.

– Ты не видишь, у меня кровь из ушей пошла?

– Но…

– Чтобы я больше не слышала эту музыку, поняла?

Я ничего не поняла, но этот альбом больше никогда не слушала без наушников. Зачем же моя мать сама хранила этот диск с Майлзом Дэвисом и какого чёрта она его так далеко прятала?

Я знала, что бабушка была единственным человеком, кто мог бы мне хоть что-нибудь рассказать про все эти вещи. У меня был ключ от шкафа матери. Может, у бабушки был ключ к её голове.

25

Вот только дело было в том, что мы не говорили о моей матери. Мы не говорили ни о её смерти, ни о жизни. По крайней мере, довольно долго не говорили. Но бабушка говорила глазами. Ночами она часто плакала. Я это слышала, когда лежала без сна в своей постели.

Днём она готовила, варила. А если не варила, то пекла. Я ела гуляш и слоёные коржи «эстерхази», лечо и клёцки, ракотт-крумпли и турогомбоц. Еда бабушки напоминала мне о том вечере, когда у нас в гостях была Лея. И хотя воспоминание об этом ввергало меня в печаль, но эта еда, конечно, была вкуснее, чем макароны с томатным соусом или пицца глубокой заморозки.

Когда я пожаловалась Луне, что бабушка целыми днями топчется на кухне, она сказала:

– Она потеряла свою дочь. Она даже не смогла её похоронить. Она готовит, чтобы оставаться в живых.

Когда я рассказала Ахмеду, что почти целый день просидела в своей комнате, он ответил:

– Ты сама себя посадила в тюрьму, а твоя бабушка разгуливает на свободе.

После этого я оставила дверь своей комнаты открытой.

Не прошло и минуты, как бабушка уже сидела рядом со мной на краю моей кровати. Она взяла мои руки. Взяла их так осторожно, будто они были хрупкими.

– Я обещала твоей матери заботиться о тебе, – сказала она. – Если она умрёт, я обещала ей о тебе позаботиться.

– Когда это было? – спросила я и смахнула слезу.

– Когда ты родилась, – сказала бабушка.

– Но почему? – хотела я знать. Я вспоминала всё то, что моя мать рассказывала мне о бабушке. Я думала обо всём том, что произошло.

– Ты же моя внучка, – сказала бабушка.

– Но ты же меня совсем не любила! – сказала я.

Бабушка вздохнула:

– Это неправда. Я же тебя совсем не знаю. – Бабушка встала. Она была уже почти в прихожей и тут повернулась ко мне: – Поможешь мне сделать бейгли?

– А что это такое?

Бабушка улыбнулась:

– Неужели мать тебе их никогда не пекла?

– Она делала оладьи. Самые вкусные в мире.

– Бейгли у нас считаются лакомством. Их можно начинять маком или грецкими орехами, – сказала бабушка. – Вообще-то их едят на рождество.

– Я люблю грецкие орехи, – сказала я и встала.

Перед тем как бабушка начала печь, она разыскала и собрала всё, что ей понадобится. Она достала из холодильника яйца, сливочное масло, молоко и дрожжи, а всё остальное взяла из кухонного шкафа. Поставила все ингредиенты на стол, с ними и кухонные весы, которые я вообще видела впервые. Потом она повязала фартук.

– Теперь мы можем начинать, – сказала она. – Сперва мы всё взвесим.

Я взвешивала муку, сахарную пудру, масло, грецкие орехи и изюм, складывая всё в тарелку. Бабушка размешала дрожжи и немного сахарной пудры в тёплом молоке, добавила муку, соль, масло и яйца.

Замешивая всё это, она запела. Я не могла поверить, что эти звуки исходили из неё. Её голос звучал как летний бриз перед грозой, как последнее объятие, как любовное письмо без получателя.

Я знала эту песню. Это была Szerelem, szerelem Марты Шебештьен. Szerelem означает любовь.

– Я часто пела её твоей матери, когда она была маленькая, – сказала бабушка, и слёзы закапали в тесто. Она промокнула глаза фартуком и накрыла тесто влажным полотенцем для посуды. – Теперь приготовим начинку.

Мы вскипятили воду с сахарной пудрой, и я добавила туда молотые грецкие орехи. Бабушка попробовала начинку.

– Орехи с моего дерева были вкуснее. Ты знала, что в нашем саду в Венгрии стоит ореховое дерево?

Я помотала головой.

– Твоя мать всегда залезала на это дерево, когда ей было грустно.

– Часто она грустила? – спросила я. Мне представилось, как моя мать, выпятив нижнюю губу и скрестив на груди руки, сидит на дереве и отказывается слезать.

– Когда умер Мартон, она, считай, только на дереве и сидела. – Бабушка замолчала и стала крошить бисквит. – Сними, пожалуйста, кастрюлю с плиты.

Я сделала, что она сказала, и подмешала туда крошки, изюм и натёртую лимонную цедру. Пахло как в кондитерской, и я была уверена, что сейчас все соседи начнут нам звонить, чтобы узнать, что это происходит у нас в квартире.

– Теперь надо остудить,