Райский сад - Елена Фишер

сцепления, как меня учила мать. «Ниссан» дёрнулся вперёд, и потом больше ничего. Я сделала музыку погромче и закрыла глаза. Представила ладонь матери на моей спине. Я вдохнула, я выдохнула. Выжать сцепление, первая передача, газ, отпустить сцепление, схватилось. «Ниссан» покатился, но не успела я ещё и подумать о том, чтобы переключиться на вторую передачу, как раздался удар – такой, что сердце у меня чуть не упало под сиденье.

Когда я снова открыла глаза, я увидела Луну и Ахмеда. Они стояли прямо перед бампером. Луна потирала себе руку. Я опустила стекло:

– Вы что, с ума сошли?

– Крепкий орешек, – сказала Луна и улыбнулась.

– Я вас чуть не задавила!

– А мы чуть не упустили тебя! – сказала Луна. Потом она открыла пассажирскую дверцу и упала на сиденье. Ахмед сел сзади. Он держал свой молельный коврик на руке как новорождённого младенца.

– Не отпускать же тебя одну! – сказал он и откинулся на спинку.

– Можно ехать, – сказала Луна, наматывая локон себе на палец. Волосы Луны снова стали почти натурально-светлыми. Остался лишь слабый розоватый оттенок. Я провела рукой по своему парику. Несколько прядок растрепались. – Окей, поехали, что ли? – начала она снова и принялась барабанить пальцами по своему колену.

Но я не поехала. Я не могла. У меня был план. И согласно ему, надо было ехать одной.

Луна что-то лопотала вполголоса, Ахмед развернул на коленях карту. Я представила себе, как голова Луны опять будет выделывать безумные вещи, а мне придётся защищать её от неё же самой. Я представила, что мне придётся надолго останавливаться, чтобы Ахмед мог раскатать свой молельный коврик.

Я обхватила руль обеими руками.

– Ну что? – спросила Луна.

Я не знала, что сказать. Она отдала мне просто так деньги своей матери. Я не хотела её обижать. Но и не могла оставить её сидеть в моей машине.

– Я должна быть одна, – сказала я. Сказать правду было тяжелее всякого вранья. Я не смела взглянуть на Ахмеда и Луну. У обоих были причины слинять отсюда.

Сперва они ничего не говорили.

Потом Ахмед сказал:

– Но тебе всего четырнадцать. Ты же заблудишься, и потом тебя ограбят в пампасах.

– Да что у меня взять? Разве что зубную щётку? – Я вспомнила, как моя мать говорила почти то же самое, когда на ночь оставляла дверь нашей квартиры нараспашку для вентиляции.

– Я понимаю тебя, малышка, – сказала Луна. – Всё в порядке. – И она повернулась к Ахмеду. – Ладно, давай уйдём.

Я знала, что если Луна хоть чему-то научилась за свою жизнь, так лишь одному: никому не навязываться.

От этого становилось только хуже.

– Погоди, – сказала я Луне.

– Что?

Я достала из кармана брюк несколько купюр и отдала ей:

– Я нашла наш выигрыш, – сказала я. – И я знаю, что тебе нужны деньги.

Луна поцеловала меня в щёку.

– Идём, Ахмед, отметим это дело, – сказала она и подмигнула мне.

– Я за тебя помолюсь, Билли, – сказал Ахмед, уже взявшись за ручку двери, и я подумала, что Аллаху придётся за меня потрудиться как следует.

Наконец я осталась одна.

28

– В итоге всегда остаёшься один, – сказала как-то моя мать. Тогда мы с ней гуляли по лесу и очутились на кладбище. – В итоге о человеке заботится только природа, – сказала моя мать и споткнулась о корень. У неё сломался каблук, и она выругалась по-венгерски: – Дерьмо собачье!

Кладбище не было обыкновенным, с могильными камнями. Покойники лежали в земле под деревьями. На каждого было по одному дереву, и на каждом дереве висела табличка с номером.

После того как Луна и Ахмед скрылись из виду, больше не было никого, кто поймал бы меня за руку. Никого, кто командовал бы, что мне делать.

Я не была уверена, права ли была моя мать. Я не знала, был ли этот момент началом или концом. А может, он был и тем и другим одновременно. Ясно лишь, что я не привыкла быть одна. Какое-то время мне даже хотелось, чтобы здесь была бабушка, и это, конечно, меня раздражало. Как только Луна и Ахмед вышли из машины, я начала говорить с собой вслух. Одним глазом я смотрела на дорогу, а другим – на маленький компас, который забыл Ахмед. Этот компас я прилепила жвачкой к приборной панели. Маленькая стрелка дрожала в окрестностях большой буквы N. Я поглядела на компас и сказала:

– Я как перелётная птица, которая заблудилась.

Едва я произнесла эту фразу, как сама себе показалась идиоткой.

Я остановилась и достала из рюкзака свою тетрадку для записей. Я перевернула её задом наперёд, нарисовала птичку на новой первой странице и записала эту фразу про перелётную птицу. Под ней я написала вторую фразу: Я та, что потеряла свою мать. Конечно, страница этим не заполнилась. Оставалось ещё так много места, что у меня вдруг закружилась голова.

Я прикинула, что на побережье я смогу оказаться приблизительно через двенадцать часов. Здесь вам была не Америка, а я была не Сал Парадайз[12]. Мне не требовались месяцы, чтобы доехать с одной стороны на другую. Ещё одним преимуществом было то, что мне не пришлось сперва угонять чужую машину. Кроме того, я ехала не просто так, куда глаза глядят. У меня была задача. Я должна была найти своего отца.

Но прикидку времени я сделала без учёта обстоятельств жизни. Мне следовало бы знать, что обязательно что-нибудь встрянет на пути. Ещё в тот же день мне стало ясно, что времени понадобится больше. И в итоге у меня ушло на эту поездку больше трёх суток.

Я засунула свою тетрадку за солнцезащитный козырёк и поехала дальше. Выехала на наш автобан и тут же снова съехала с него. Ноги у меня тряслись, и я вся обмякла как пудинг. Ехать с матерью на скорости сто двадцать километров в час ощущалось совсем по-другому, чем самой ехать на такой скорости.

Я остановилась на обочине и немного отдышалась. Передо мной простирались поля, примыкающие к лесу, позади остался город, а разделял их наш автобан. Я съела плитку шоколада и снова достала свою тетрадку и записала: «Ниссан» – это ракета, а я астронавт, но необученный.

Дальше решила ехать по просёлочной дороге. Никого не интересует, с какой скоростью я еду по просёлку. Могу ехать хоть шестьдесят, хоть сто десять километров в час. И всё равно мне то и дело сигналили. Я совсем не думала о светофорах. Они никогда не горели зелёным, и я