Райский сад - Елена Фишер

Я ехала, пока не устала. Я понятия не имела, сколько времени я уже пробыла в пути. Радиоприёмник в «ниссане» не работал. Какой-то идиот оборвал у нас антенну. И встроенные часы тоже сломались. Я собиралась при первой же возможности купить наручные часы. Но, к счастью, в этой деревенской местности было много возможностей помолиться Богу. В каждой деревне стояла церковь, и почти у каждой церкви была башня, а на башне – часы.

Итак, я ехала дальше.

В очередной деревне я увидела, что в пути я нахожусь всего два с половиной часа. Как же я могла так устать? Я уже раздумывала, не остановиться ли тотчас же и не поспать ли мне. Но с таким же успехом я могла бы встать на деревенской площади с табличкой на шее: «Я несовершеннолетняя и сбежала на машине матери. Пожалуйста, арестуйте меня!»

Когда деревня осталась уже позади, просёлочная дорога какое-то время шла через лес. В воздухе парусили листья, упавшие с деревьев, а небо было голубое и просторное. Осень делала всё, что могла, чтобы упростить мне жизнь, насколько это возможно.

Я поставила «ниссан» на парковку для туристов. Потом немного углубилась в лес. У одной охотничьей вышки я остановилась. Поднялась вверх по лестнице-стремянке, а поскольку её перекладины трещали у меня под ногами, я поторопилась. Вышка была с дверью, и я на всякий случай постучалась, но там никого не было.

Внутри было сумеречно и тепло и пахло деревом. Солнце светило сквозь щели в дощатых стенках, а пол сиял такой чистотой, будто его кто-то недавно вымел. Я постелила на пол свою куртку и села на неё. Надо мной шумели листья, и где-то недалеко пела птица. В остальном было тихо. Я взяла свою тетрадку и записала: Природе безразлично, где я нахожусь. Природе всё равно, есть ли я вообще. Потом я свернулась на подкладке моей куртки в позу эмбриона.

Когда я проснулась, мне было холодно, и я не знала, как долго спала. На обратном пути я вспомнила, что забыла запереть машину. Но «ниссан» был всё ещё на месте. Лучшая груда металлолома, какую я когда-либо видела. Я порылась в отделении для перчаток, ища какой-нибудь диск, сунула его в щель проигрывателя, включила отопление и поехала дальше. «Freedom is just another word for nothing left to lose»[13], – пела Дженис Джоплин, и потому что моя мать однажды сказала то же самое, я спросила себя, не украла ли она где-нибудь и другие свои высказывания.

Тут я вспомнила и её слова во время ссоры с бабушкой. «Зато я свободна!» – сказала она, и я спросила себя, что она променяла на то, чтобы стать свободной. Что моя мать отдала за это? И почему? Стоило ли оно того? И почему казалось, что бабушка её не поняла? «Что это значит?» – спросила она. Теперь, по крайней мере, моей матери больше нечего было терять. Но что пользы человеку быть свободным, если он мёртв.

Однажды, когда я была ещё маленькая, мне приснилось, что моя мать умирает. Когда я проснулась, она крепко меня обняла. То было настоящее костоломное объятие. «Я не хочу, чтобы ты умирала», – сказала я, прижимаясь к ней мокрым лицом. И моя мать прошептала: «Однажды я умру, Билли. Так должно быть. Матери всегда уходят первыми. Ни одна мать не переживёт потери своего ребёнка». Наверное, она увидела мой взгляд, полный ужаса, и быстро добавила: «Но тогда ты будешь уже взрослая и легко обойдёшься без меня».

Я выключила музыку. Работа мотора на слух была надёжной. Никаких подозрительных шумов. Я вдруг подумала, что могла бы поехать и в Венгрию. Я не знала точно, сколько километров до границы, но зато знала, что Будапешт очень далеко.

В желудке у меня заурчало. Я попыталась, не останавливаясь, развернуть бутерброд из фольги, но когда меня чуть не вынесло с дороги в кювет, я остановилась на обочине, включила аварийные огни и сама над собой посмеялась за это. Если так пойдёт и дальше, то я доберусь до места разве что к Рождеству. А я не была уверена, что опознаю сад моего отца, занесённый снегом. В снегу всё выглядит по-другому.

Я проглотила свой хлеб и запила его большими глотками колы. Когда началась отрыжка, я отрыгнула имя бабушки. Наверное, она уже вызвала полицию, хотя я оставила ей записку, чтобы она не беспокоилась. Едва я засунула в рот последний кусочек, как ко мне в стекло постучались.

Ко мне в окно как в дверь стучался мужчина. Тук-тук-тук. Я не заметила, как он подошёл. От испуга я чуть не подавилась и закашлялась до слёз. Я вспомнила слова Ахмеда. И опустила стекло лишь на чуточку.

– Тебе не нужна помощь? – спросил мужчина.

– Всё окей, – сказала я, стараясь дышать ровно.

Вся его одежда была одного цвета – зелёного или коричневого, или промежуточного между ними. За плечом у него покачивалось ружьё. Я никогда не видела охотника живьём, только по телевизору.

– Уверена, что всё в порядке? – спросил он, заглядывая мимо меня внутрь машины. Он окинул взглядом подушки и одеяло, сладости на пассажирском сиденье, книги, мою одежду и вещи моей матери. Конечно, он не знал, что это вещи моей матери, даже если бы я не засунула их в спортивную сумку. – Ты что, живёшь в машине? – спросил он.

– Нет! – сказала я. – Мы просто переезжаем.

Он скрестил руки на груди. Сильные. Это было заметно и сквозь куртку.

– Я с первого взгляда узнаю беглянку.

Я подумала, что он может вызвать полицию, службу опеки или кого уж там ещё. Но потом он только пожал плечами и сказал:

– Ну, наверное, у тебя были на то причины…

Происходящее уже начало меня нервировать.

– Никто ничего не делает без причины.

– Но в любом случае будь осторожна. Не каждый будет добр к девушке с такими косульими глазами.

Я молчала, а он смотрел на меня. Я мысленно считала секунды. Досчитала до четырёх. Четыре секунды – это очень долго. Была высока вероятность того, что он извращенец. Я опустила на переносицу тёмные очки, которые были задраны к основанию моего парика.

– А можно взглянуть на ваше ружьё? – спросила я и опустила стекло пониже. Я прикинула, что извращенец вряд ли будет разгуливать с ружьём.

Охотник снял его с плеча и протянул мне. Я потрогала его ствол. Металл был гладкий и холодный.

– На ощупь приятное, – сказала я.