Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

«Меня будить пошел», — догадываюсь я, быстро раздеваюсь и, прыгнув за борт, плыву до плота. Там, забравшись на бревна, я лежу не шевелясь, слежу за Евсеичем. Он обходит всю брандвахту, заглядывает в котельную, в умывальник, стучит в гальюн на всякий случай, кричит:

— Давай вылезай, куда схоронился!

Не найдя меня внизу, поднимается на верхнюю палубу. И вдруг, глянув на плот, обрадованно хлопает себя по лысине так, будто жерех хвостом по воде.

— Ха-ха, — хохочет он на всю реку. — Ты что, с вечера уплыл?

— Ага-а!

— Давай скорее, в диспетчерской тебя ждут!

— Дождутся-а!

— Катера часа три как уж все разбежались.

— Бо-ольше-е… В два часа ночи отошли. Сам виде-ел. — Догадавшись, Евсеич опять смеется и спускается вниз.

Пожалуй, один он из шкиперов знает так много того, что делается на реке. Он часто заходит в диспетчерскую к Полине Михайловне, и все, что узнает она по рации и по телефонам, навсегда остается в его лысой голове. Это вошло у него уже в привычку. И не случайно: каждую зиму его ставят караванным — старшим по зимующему в затоне каравану судов. Отсюда и потребность все знать, всеми командовать и одновременно быть со всеми в дружбе. Пожалуй, зимой-то и есть его главная «навигация». А летом он вроде бы как в отпуске — отдыхает на своей брандвахте.

Жена его Катерина каждое лето тоже при нем. Хоть зимой, хоть летом она редко ввязывается в дела мужа, разве что постыдит его за нахрапистость, за привычку соваться в любое дело. Но ругает любовно, как бы извиняясь за мужа перед людьми, потому как Евсеич забывается, что он шкипер, и по привычке продолжает командовать и летом. Выйдя от диспетчера, он, бывает, сам начинает давать разнарядку капитанам:

— Мишка, на формировку! Тройка — в Верхово, ПС — за запань. Вы ждите… А ты, скотина, марш домой! — тычет напоследок пальцем в «осла».

Однажды он на этом «осле» и попался: не видел сгоряча, что в рубке «осла» стоял главный инженер. Тот вышел из рубки и за командование вперед диспетчера и за «скотину», на которой был сам, устроил Евсеичу такую «баню» под всеобщий хохот капитанов, что тот в диспетчерской с неделю не появлялся.

— Черт! — ругала его потихоньку Катерина. — Что ты везде суешься-то. Без тебя там не разберутся.

— Га-га-га!.. — смеялся Евсеич. — А чего на них глядеть-то, пусть пошевеливаются: на себя работают, а не на кого-нибудь.

— Хе-хе, — усмехалась и она в ответ, любовно поглядывая из-под платочка. Чистенькая, аккуратная, совсем маленькая по сравнению с Евсеичем, она больше все сидела в своей каюте или прибирала другие. Лишь иногда, как мышка из норы, выглянет на палубу погреться на солнышке, посидит и опять юркнет. Это в жару, днем, а вечером, бывает, и подолгу сидит. Смотрит, слушает, смеется заодно со всеми. А начнет говорить, почти после каждой фразы обязательно усмехнется, коротенько так, сухо: «Хе-хе». Зачем бы это? А так, низачем. Выходило это у нее естественно, само собой. Ну бывает же: иной человек, прежде чем сказать что-то, улыбнется про себя, другой имеет привычку руки потереть или покашлять, а у нее — «хе-хе». Как у сороки. Та, прежде чем взлететь с вершинки дерева, обязательно дернет хвостом и — «тре-тре». А у нее: «хе-хе…»

Никогда они серьезно не ругались с Евсеичем, не делили ничего, потому что все дела по брандвахте вел он сам. Да и дел с весны было не много: почти вся брандвахта была пуста, жили на ней всего лишь пять или шесть сплавщиков. В зиму посудина была всегда хорошо отремонтирована, все на ней было, чему положено быть, так что Евсеич жил без особых забот.

Но вот в середине лета спокойная жизнь у него кончилась.

2

На унженский сплав приехали сезонники — разбитные орловские ребята. Все молодые, бойкие, говорили они скороговоркой и нажимали на «а», в отличие от наших мужиков, которые не спеша тянули свое волжское «о». Надо сказать, что приехали ребята из далеких мест не с новой задумкой: быстренько зашибить «увесистую деньгу» и, не задерживаясь особо, навеселе отвалить, как говорят, «казацким ходом». Дело неновое. В молодости нам частенько кажется, что есть еще на земле места, где народ поглупее, а рубль подлиннее.

Но на сплаве все оказалось не так просто. Сплавщицкий багор многие из них видели впервые, в бревна он у них не впивался, с шеста слетал… Начальство, посмотрев на «лихих» помощников, отправило всех за запань разбирать «пыжи». В тот день я тоже был за запанью: сломался водометный катер, его никак не могли завести, мне пришлось туда срочно идти, искать причину. Там и увидел я орловцев в калымной работе. Сказать правду, на новом месте они не смутились, за дело взялись горячо, и бригадир их — старый сплавной «волк» — обрадовался поначалу. Но уже через полчаса материл их, не стесняясь, на весь рейд:

— Эй ты, ржавой, чего кожулишься? Бери вместе со всеми! — кричал бригадир.

— А чаво? Вот она, дерева, гладкая — шевелится! Тягать нада!

— Ты ж на нем стоишь, дуролом! Сломать захотел?

Товарищи засмеялись, каждый поглядел себе под ноги. Смеялся и рыжий, уходя с бревна, которое хотел тащить.

— Дере-ова, — передразнил его бригадир. — Дерева в лесу, а тут бревна. Бери вместе со всеми, втыкай в это… Да не так, не задом к бревну-то, а то тебе зубы шестом выбьют. — И завел сплавщицкую: «Ра-аз — два-а… Взяли!»

И взяли все — у двоих багры сорвались, один из них с головой ушел в шалман, в воду, второй, сбив товарища, больно ушиб колено. Бригадир в сердцах плюнул и, бросив багор, стал закуривать.

— Бараны! Давай сюда багры! — рявкнул он, ни на кого не глядя.

Успокоившись, он пересадил несколько багров и снова начал учить орловцев работе. Вроде бы и нехитрое это дело, а без привычки намучишься.

Было мороки с этими постояльцами и у Евсеича. Они заселили у него верхний этаж и собирались жить до осени. Сначала все шло хорошо. В первую ночь, вернувшись с работы, они были мягкие, притихшие, спали смиренно, будто дети. Евсеич радовался, но уже через три дня застал их почти со всего этажа в одной каюте. Они о чем-то шумно толковали своим быстрым южным говорком, и даже бутылочка у них была на столе. Потом, особенно после аванса, они все поголовно втянулись в это гиблое дело, по утрам некоторые не стали ходить на работу, а слонялись по жаркой брандвахте или лежали на