Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

Тут Евсеич взглянул на меня и сделал пояснение:

— Я ведь тоже механик, по танкам только. У нас подразделение особого назначения было, нас только на прорыв бросали. Так вот эти трое все время сачковали. Ребята от них отказываться стали. Не берут ни на одну машину к себе, гонят — не надо и все. А куда их? Обижаться стали, к начальству пошли. «Ладно, — говорит майор, — придумаю». И посадил их всех на один танк, свой экипаж сделал. «Вот, воюйте, — говорит, — тут вам никто не помешает». А они все похожие, как братья: черненькие, кудрявенькие — южане, откуда-то с тех теплых мест. Ну хорошо у них поначалу дело пошло, повеселели они, никто их не трогает, и они ни к кому. Потом опять, особенно перед наступлением: что-нибудь да не так им, и вроде как бы виноватых ищут. А вечером, бывает, песню запоют по-своему, протяжно так, будто молитву. В танке, как в церкви, хоть свечи зажигай… И все вроде бы жалуются. А в наступление нам приказа нет и нет. Сделаем марш-бросок и стоим в маскировке, ждем, значит, вот-вот будет. Один раз замаскировались так, смотрим, нет одной машины. Чья? Этих дружков. Потеряли, где их теперь искать-то? Командир мне: «Иди, Локтев, ищи, может, сломались где». Светать уж начало. Спустился я в ложок и пошел — с оружием, конечно. Версты три отошел и наткнулся. Стоит он, танк-то, в низинке под деревцем, а рядом никого. Взял палку, стучу по крышке люка — тихо. Что, думаю, такое. Пошел их искать. В кустики вошел, а они там лежат на траве, спят.

— Встать! А ну в тыщу мать сейчас дезертиров прошью! — Оружие поднял — они и заревели. Совсем ребятишки. Спрашиваю, что, чего, как. — Заглох, — говорят, — не знаем отчего, машина неисправная.

Ладно, иду пробовать — точно не заводится. Начинаю копаться. Туда, сюда — ничего не пойму. Все нормально, а не берет. Потом гляжу — клеммы у аккумуляторов болтаются; а они их отсоединили, а сами в кусты. Ах вы, думаю, архаровцы, да кого ж вы обманываете-то. Подсоединил и снова к рычагам. Как нажал — и все, схватилось. Они к танку бегут, машут… Как, думаю, не так: вам родина не дорога, а я возить вас буду! Дал газу и повалил.

— А как же они? — спрашиваю я.

— А никак. Поискали как следует, так нашли.

— Майор благодарность объявил?

— Ага, под арест, на губу меня за самоуправство…

— Сколько же суток дали? — спросил я.

— Га-га-га, — засмеялся Евсеич. — Да нисколько! К вечеру приказ в наступление пришел. Так и освободили, как без механика-то?

— Ну, а тех как? Судили, в штрафной батальон?

— Нет… — Евсеич задумался. — Двоих в том же бою убило. Третий — тот в госпиталь попал, увезли без сознания, не знаю, выжил ли. Трусы были, сачки, как вот эти, архаровцы-то. Ясно, чего тут говорить. Ну, как рыба? Понял? У нас такой нет. — Евсеич засмеялся и встал, — пойдем-ко на палубу, покурим, обсудим…

Мы вышли. На реке было сумеречно, просторно и тихо. На запани всего две машины глухо скреблись, работали. Катера почти все отдыхали, стояли покорно возле соседней брандвахты, и никого на них не было видно, все спали. Только Строповна неслышным шагом похаживала по обносу, оглядывая свое хозяйство. Непривычно тихо было и на нашей брандвахте, так и чудилось: вот-вот захлопают вверху двери, затопает множество ног. Но все было спокойно. Лишь в лугах, где уже слабо обозначился над низинами легкий туманец, зазывно покрякивала утка, манила непослушных, наверное, уже ставших на крыло детей. Покоем и древностью тянуло от этих лугов. Вечностью земной жизни.

4

Уходит, уходит лето… Вода в реке стала светлее, дали просторнее, отзывчивее, холоднее воздух. Все больше топляков выглядывает из реки черными намокшими лбами, все меньше плотов уплывает от запани. И все чаще просятся иные думы. Вспоминаешь о грибах, о безлюдных клюквенных болотах, о тихо плывущей меж стволов паутине.

Скоро, как отлетные птицы, начнут табуниться в затоне суда, иные из них встанут на отстой, и свободные капитаны разбредутся по лесным дорогам в поисках грибов, поздних ягод, дичи… Потом зашумит лесной листопад, ярко выбрызнут на покатых полях озими, и гулко, взахлеб зарыдают по перелескам гончие. Душу разрывает их радостный ликующий стон, манит безрассудно в холодную осеннюю даль, зовет… Скорее же, осень!

Осень — для всех перемена. В октябре заканчивается сплав, и времени до зимы останется как раз столько, чтобы разобрать запань, отвести ее по частям в укромные места, отправить в затон лебедки, сплоточные машины, прибрать троса, якоря, цепи… Пусто и одиноко становится на реке. Одни вороны бродят по промытым дождями пескам. Редеют прибрежные тальники. В открывшихся лугах весь день сидят на стожарах совы, а настывающей рекой бесприютно кочуют последние чайки. Какая уж тут работа! Отдает концы, буксируется в затон и Евсеич.

Там, переправив Катерину к своему береговому очагу, заступает он на новую должность — караванного.

Нет, надо было видеть его в этой должности, чтобы понять всю незаурядность его натуры. В прочных яловых сапогах, непродуваемой куртке и шапке с кожаным верхом весь день стоит он на бугре возле караванки и пристально вглядывается в ледовую речную даль. Всякий капитан, заходя в затон, первым делом ищет глазами фигуру Евсеича. Это он должен толково расставить на зиму все суда с учетом ремонта, да заодно и прикинуть, в каком порядке будут выходить они из затона весной, чтобы не мешали друг другу. Ошибаться Евсеичу нельзя. Вот почему он так пристально следит за рекой и летом. Кто проломился, кому поставил летом новый дизель, кто тонул и кто горел, кто больше всех винтов потерял — все он помнит и все учитывает.

Сейчас он бог — куда ткнет пальцем, туда и ставь свою посудину, не спорь. Одних расстанавливает у этого берега, других гонит на ту сторону затона, третьих — в самую глубину, четвертых — на берег у самой воды, пятых подальше, шестых еще дальше…

— Вон «семерку» ведут, кран. Сейчас я его воткну к «девятке». Пусть опять ругаются с Охлопковым. Ха-ха-ха… Я их помирю! Всю зиму по одному трапу будут ходить… Трифон, Тришка! Корыто свое вычистил?

— А всю, — откликается Тришка-рви, — под метелочку. Пошли, примай.

— Успеешь. Ты мне зубы не заговаривай. Чисти как следует. До нового года просдаешь.

— Демьян Евсеич, что ты меня загнал на самый край? Зимой по сугробам не пролезешь.

— Пролезешь, захочешь дак. Может, тебя к