Вид с озера Комо - Адриана Трижиани

— Perdonatemi. Questa è una strada di merda[49], — говорит водитель, взглянув на нас в зеркало заднего вида.

— Говорит, дорога плохая, — поясняет Конор.

— Не могу сейчас говорить, боюсь сломать зуб.

— Piove[50], — пеняет водитель на непогоду.

— Лафортецце пора починить дорогу, — ворчит Конор.

— Кто это?

— Мауро Лафортецца. Среди владельцев каменоломен местных осталось совсем немного, и он один из них. Когда Мауро с тобой познакомится и узнает получше, то наверняка предложит какие-нибудь проекты.

Фургон подпрыгивает на очередной выбоине. Водитель бурчит себе под нос.

— Спасибо! За протекцию, не за поездку.

— Se vuoi mordere, morditi la lingua[51], — отвечает Конор.

— У итальянцев на все случаи жизни поговорки есть?

— Tutte le riposte si trovano nella saggezza della vera amicizia[52], — с улыбкой поучает Конор.

На особенно крутом повороте фургон наклоняется над самым краем пропасти. Я сдерживаю крик, но Конор вопит от ужаса за нас двоих.

— Non sono mai andato oltre la montagna, — посмеивается водитель, но его заверения, что с горы он еще ни разу не сваливался, нас совсем не успокаивают.

Фургон наконец выезжает на ровный асфальтированный участок дороги. На финишной прямой к каменоломне водитель вдавливает педаль газа в пол.

— Слева от нас тридцать пятый карьер, где работали в семидесятых мой отец и Луи Монте. А мы едем в следующий, тридцать шестой, — говорит Конор.

— Infine![53] Возможно, я не умру, так и не поработав в Италии, — радуюсь я, вытирая потные ладони о штаны.

Перед нами распахиваются ворота на официальную территорию каменоломен Масса-Каррары. Мы въезжаем на площадку, заставленную спецтехникой и грузовиками с безбортовыми платформами. Поодаль сидит на скале группа обедающих рабочих.

Главная бытовка жмется к горе неподалеку от входа в каменоломню. Наш водитель, будто ради забавы, пересчитывает колесами все неровности гравийной площадки. Припарковавшись, он соскакивает с места, обходит фургон и открывает нам дверь.

Мы с Конором выбираемся наружу.

— Тут найдутся какие-нибудь шерпы, которые спустят нас обратно в город на веревках? Если нет, можете меня просто сбросить, — язвлю я.

— Идем, я тебе сейчас все покажу, — говорит Конор, протягивая мне синюю каску. — Только будь внимательна. Тут опасно.

На земле толстым слоем лежит белая пыль, пристающая к обуви. Снаружи гору окаймляют исполинские блоки белого мрамора. Плиты «калакатты», аккуратно уложенные в деревянные ящики, ждут транспортировки вниз по горе к морю. Величественный склон, высеченный из белого камня, нависает над нами и пронзает острыми краями облака. От этого вида аж дух захватывает.

Конор ведет меня в карьер. По мере продвижения вглубь я понимаю, что каменоломня по высоте сравнима с многоэтажным зданием. Стоя в этом белом соборе, я прикасаюсь рукой к мраморной стене. Она прохладная и приятная на ощупь, словно водная гладь. Я вожу пальцем по выделяющимся на белом фоне причудливым золотым прожилкам.

— Это и есть карьер Микеланджело? — спрашиваю я Конора.

— Он самый. Одобрение мастера эпохи Возрождения и спустя пять веков помогает мне продавать мрамор в целых шесть стран.

Конор выводит меня наружу. Вид от входа в каменоломню так же восхитителен, как и ее внутреннее великолепие. Конор тыкает пальцем в простирающиеся внизу крыши каррарских домиков, из-за карамельного цвета они похожи на ириски. Мы идем вдоль края обрыва. Конор показывает каменоломни конкурентов, рассыпанные у вершины горы. Белоснежные каменные айсберги тянутся зубчатой линией до самого горизонта. Под ними на белой земле прочерченные бульдозерами темные зигзаги и бороздки от погрузчиков, складывающиеся в замысловатый орнамент. Склон обтесан до плоской поверхности, и это ровное белое полотно так сильно отражает свет, что само солнце блекнет в сравнении. К стене прилажена система блоков и алмазных канатов для резки камня, а также крюки и рукоятки, помогающие горнорабочим в разметке. Спускающиеся вниз мраморные склоны с узором цвета яичной скорлупы и тонкими бледно-золотыми прожилками напоминают кружево с острова Бурано.

— А вот стена Луи Монте, — показывает Конор. — Прошло пятьдесят лет, а на ней все так же добывают мрамор. И через сто лет не перестанут.

Мысль о вечности и месте дяди Луи в ней трогает меня до глубины души. Приходится стирать слезинку рукавом. Конор не обращает на это внимания, и я ему благодарна. Только как бы он ни верил в неистощимость мраморных залежей, если изо дня в день и из года в год откалывать от чего-то кусок за куском, будь то мрамор, древесина или самооценка, рано или поздно не останется ничего, что бы там ни говорили специалисты.

— Таких карьеров, как у Лафортеццы, тут около тридцати, — объясняет Конор. — А ниже в Апуанских Альпах залегают еще более ста пятидесяти шахт подземной добычи мрамора.

Вслед за Конором я взбираюсь по ступеням из каменных блоков на смотровую площадку, с которой открывается вид на запад. Меж сине-зеленых холмов виднеются скопления домиков небольших городков — например, леденцовые крыши Портовенере. Поселения Чинкве-Терре рассыпаны вдоль берега, как конфетти, а отвесные скалы залива Специя высятся над берегом наподобие парапета. Насыщенную синеву Лигурийского моря прорезают белые гребни волн, ближе к берегу становящихся изумрудно-зелеными. Небо, горные склоны и море сливаются в один сплошной мазок синего, если не считать цветных крыш внизу и белых каменоломен наверху.

— Мрамор образовался под водой, ниже уровня моря, шестьдесят пять миллионов лет назад, — говорит Конор. — Задумываются ли люди о подобных фактах, отмокая в мраморной ванне?

— В Нью-Джерси задумываются.

Так бы ответил дядя Луи, потому что он в это верил.

— В тридцать шестом карьере добывают в основном лунный мрамор. Так его назвали древнеримские язычники. Они подняли глаза к небу, увидели луну и уловили в ней сходство с мрамором[54].

— В детстве я любила сидеть у окна спальни и рассматривать образцы мрамора на фоне неба. Я зажмуривала один глаз и сравнивала свою плиточку с луной.

— Ciao, Керриган! — гремит чей-то голос у подножия лесенки.

— Постарайся произвести впечатление, — шепчет мне Конор. — Понравишься — будет тебе работа.

Мауро Лафортецца оказывается крепким мужчиной лет пятидесяти. В его черной шевелюре местами проглядывает серебро, как у моей матери, когда она не торопится закрашивать седину. Судя по широким плечам и жилистым рукам, он не сидел всю жизнь за письменным столом, а был горнорабочим или же играл в основном составе «Нью-Йорк Джайентс».

— Я пригласил бы зайти, но уезжаю на встречу в Каррару, — оправдывается Мауро. — Вы, значит, проектировщица?

— Так точно.

— Я бы хотел увидеть ваши работы. Quando vedo il tuo lavoro capisco l’artista, — рассуждает Мауро.

— È vero, — соглашаюсь