Следующий - Борис Сергеевич Пейгин

Поначалу всё шло хорошо. Четыре пятёрки за неделю, такого ещё не было. Потом самостоятельная работа, тоже на пять, а потом… эх.

– Повешенная сосиска у тебя получается отлично, Дмитриевский! – кричал Агафон на весь спортзал так, что эхо повторяло трижды; видел, как я дёргался на турнике, и ни единого раза подтянуться не могу.

– Не могу.

– А надо мочь! Пшёл отсюда.

И я шёл перед строем на своё место, и эхо трижды доносило на меня, как все смеялись. Филу было уже плевать, он думал о другом. На пятёрку по алгебре в этой четверти все шансы были, но физра опять испортила всё. Агафон не любил его, да никто, собственно…

– Куда пошёл? Встань в строй!

Я вставал. Там, из женской половины строя, кто-то смотрел на меня, но, как всегда, не ты.

…да, с алгеброй определенно начало складываться лучше, но физра, физра. Ей Агафон ставил пятёрки. Да, девочкам не требовалось подтягиваться десять раз – только отжаться десять же раз. Но на это я и не обижался уже, чего грозить небу кулаком? Девочки лучше, девочки лучше, это и так понятно, но она и отжаться-то ни разу не могла. Но тут в дело как раз и вмешивалось небо в лице Сил или Властей – уж не знаю, кто у них там за кого, но приходила Раиса Алексеевна, и вот тут-то начиналось самое интересное. Кораблёва у нас отличница, так что ставьте, будьте любезны. Ну, он и ставил, он-то что мог? Но это было несправедливо, а что ещё хуже – пожаловаться было вовсе некому. Нет такого суда, который мог бы отменить школьные оценки. Нет ничего твёрже и неизменнее в этом мире, говорил себе я.

– Реформы Избранной рады, – говорила она, когда Марк Михайлович плавным и мягким мановением руки пригласил её подняться, – включали в себя издание Судебника 1550 года, унификацию церковных обрядов и служб, был созван в 1551 году Стоглавый собор, земская и губная реформы, отмена кормлений… Созыв Земского Собора…

– Да, совершенно правильно. – Ну разве могло у неё быть неправильно? – Вот, я обращаю ваше внимание, что представительная демократия – вовсе не изобретение Просвещения. Но демократия должна начинаться снизу, с самоуправления на местах. Поэтому Иван – ну, тогда ещё, конечно, не Грозный – был мудрейшим правителем на том этапе, он прекрасно понимал, что без представительства, представительного учреждения, участвующего в управлении государством, нация как таковая складываться не может.

И вот тут я не выдержал, потому что у некоторых каждое лыко, ей-богу, в строку:

– Марк Михайлович, подождите! А как же усиление крепостного права, ограничения Юрьева дня? Какая же это демократия?

– А за реплику с места, Дмитриевский, я ставлю два балла, и ты их получишь. Это во-первых. Во-вторых, не забегай вперёд. В-третьих, кто тебе сказал, что демократия – это власть именно всего народа, ну, извини меня, черни? В этом и есть смысл аристократии как сословия – лучшие люди, которые наделены особыми правами. И они тоже народ.

И так к четвёрке по физре прибавилась ещё одна – по истории, с двойкой-то в журнал. Фил уронил голову на руки:

– Я тебе отомщу.

Костров толкнул его в бок:

– Погоди ты. Может, ещё не поставит.

– Да мне плевать. Нельзя так факты перевирать.

Я смотрел на тебя, смотрел я на тебя, на тебя смотрел я, я на тебя смотрел, смотрел тебя я на, ты писала что-то в толстой тетради с непрозрачной обложкой, она всегда писала что-то в толстой тетради с непрозрачной обложкой. Фил не уставал думать – что? Прав был Ардатов – но прав бассейн. Как бы мне ни следовало от тебя отстать, всегда было что-то, чего я не знаю.

– Я не поспеваю за ней.

Стало слишком много книжек. Я брал всё, что читала ты, и всё дочитывал, но в библиотеке было не всё, я не мог поспеть за тобой, потому что ты по определению, как говорят математики, была лучше меня. Как бы я ни бежал, ты всегда была на шаг впереди. Как бы я ни готовился, как с этой алгеброй, ты всегда вырывалась вперёд. Да, Фил был лучше в географии и, кажется, в биологии, но оттого лишь, что она вовсе не рвалась вперёд. Чуть обратила бы на эти предметы внимание – размазала бы Фила по стенке, это к бабке не ходи.

О, сколько этих книжек проходило через руки твои, и это кроме библиотечных; Фил уже и потерял им счёт, как потерял счёт её победам, ибо каждая страница, прочитанная ею, была победой над ним. Она приходила с книгами в школу и сидела, читала где-то в углу. Она всегда так делала. Особенно было много всякого фэнтези – Толкиен, Урсула Ле Гуин, и вся эта прочая мерзость – Фил не знал, не мог себе ответить, почему эти книги отвращали его больше прочих, так сильно, что он делал исключение из своих правил и даже не брал их в руки.

– Дмитриевский, – учительница, я уже и не помнил какая, все это слилось в какую-то кашу, похожую на смесь рыхлого снега с песком на зимней улице, – ты о чём там замечтался?

– О книгах, – ответил я честно.

– Да, видать, не о тех.

…Мы пинали с Ардатовым мяч одною осенью, на примятом ветром, прокисшем пустыре – безо всякой цели пинали мяч от середины поля до железных гаражей, туда и обратно. Мы не играли, не соревновались. Не будет никакого К–700. Просто пинали мяч. Тучи надвигались с реки, из-за реки, было ветрено, так ветрено, что можно было надеяться – дождь пронесёт мимо.

– Мамка спрашивает тут, куда я поступать хочу, – сказал Ардатов, чуть отдышавшись.

– Так рано же ещё.

– А ей по хуй. Говорит, заранее думать надо.

– О, моя тоже. Ну хоть про универ не доёбывает. Думает, наверно, что не поступлю. Так, а ты куда хочешь?

– На юрфак, наверное.

– На хрена вот? Бумажки перекладывать?

– Бабок дохуя заработаю. Знаешь, сколько адвокаты зарабатывают… тут живёт рядом один, он вора в законе защищал, Борю Пинского, помнишь?

Фил помнил – Борю Пинского застрелили на одиннадцатом этаже «Интуриста» в январе девяносто шестого, и об этом писали в газетах. Но мама сказала, что Фил читает не те газеты – и вообще, в этот день умер Бродский, вот, сказала она, более достойная смерть. Но Фил не знал тогда, кто это, и пропустил мимо ушей. А зря, как