Сделаны из вины - Йоанна Элми

на кровати и так переждут ночь. Девочке не нравится лежать с мамой: она терпеть не может, что та так хищно в нее вцепляется; вообще есть что-то извращенное в том, что мама игнорирует ее просьбы не трогать ее, как будто считает придатком к своему телу, а не отдельным человеком.

Бабушка с внучкой садятся и берут по тонкому двойному листу бумаги, в которые вложены другие документы, фотографии, длинные ленты кардиограмм. Девочка списывает из уже заполненных эпикризов — она научилась отлично подделывать почерк мамы и других врачей.

Или это, или меня уволят, и мы останемся на улице, сказала мама, когда девочка впервые спросила, почему она заставляет ее выдумывать болезни. У мамы больше всего двадцатичетырехчасовых смен, и она пишет больше всего эпикризов, потому что у нее нет специализации.

Потому что не думала в молодости, качая головой и цокая языком, говорит бабушка.

Почему ты не пожалуешься и не скажешь, что врать нехорошо, спрашивает тогда девочка, а мама отвечает, что человек, которому надо жаловаться, — тот же, кто велит ей писать эпикризы.

Дверь в комнату резко открывается, и из-за нее высовывается голова папы; его глаза — красные щелки, ему трудно сфокусировать взгляд.

— Вы уже дома? — он смотрит прямо на девочку.

— Дома, дома, — отвечает бабушка притворно веселым тоном.

Он уставился на них, затем медленно закрывает дверь, и они видят сквозь стекло, как его силуэт перемещается на кухню.

— Ты что, опять его провоцировала? — спрашивает бабушка у мамы. Та даже не поднимает глаз от анамнеза, который заполняет, и девочка уже знает, что мама снова кричала, уговаривала, оскорбляла, что ходила к нему без причины, искала смысл там, где есть только больное безумие.

Бабушка шумно вздыхает, мать бросает на нее взгляд исподлобья и продолжает писать. Слышны лишь шорох бумаги и бабушкины вздохи. Девочка смотрит на часы: восемь, половина девятого, девять, половина десятого. Ей все сильнее хочется есть, но она знает, что поесть они смогут только после того, как папа ляжет спать — наверное, после полуночи. Она злится, что отказалась, когда бабушка предложила ей купить баницы в пекарне — ее уже тошнит от жирного и теста, но теперь ее хотя бы не так скрутило от голода. Наконец она не выдерживает и выходит пописать на балкон. Мороз щиплет кожу, снег вокруг дна канистры тает, в воздух поднимается пар. Она заходит обратно в комнату, бабушка уже прилегла на кресле и дремлет, мама выключает верхний свет, и остается только лампа на гладильной доске. Девочка забирается с ногами на диван и пытается задремать, чтобы не думать о еде, не думать о еде, чтобынедуматьо…

Тишина разбивается на куски. Она открывает глаза. Пол под ее ногами блестит, как снег на улице.

Второй удар запустил ей в лицо залп стеклянной пыли; она проводит рукой по щеке и чувствует, как пылинки врезаются в мягкую кожу.

Она слышит ор своего отца, за которым следует третий залп:

— Вот это наш брак!

Дверь в комнату похожа на пасть чудовища, один из висящих осколков падает и разбивается.

— Мама! — кричит девочка и с облегчением чувствует, что мама рядом, она перебралась в их часть комнаты. Он идет через всю комнату и опрокидывает гладильную доску, идет на балкон.

Один, два, три стеклянных залпа.

В комнату врывается ледяной ветер.

— Вот он, вот это наш брак, — снова кричит он свое заклинание.

Четыре,

пять,

шесть.

Последнее окно вдребезги. Снаружи снег покрывает город новым слоем покоя, время притихло и смотрит на них с парапета балкона, с крыш, с облаков цвета кофе с молоком. Она видит, как несколько снежинок падают на стекла, тают и превращаются в блестящие капли.

Он идет по комнате обратно, приседает и пролезает через пустую раму; стеклянные зубы рвут ему футболку, на спине у него появляются пятна. Мама хочет встать, пойти за ним, но девочка вцепляется ей в руки и отчаянно смотрит на бабушку. Бабушка тоже берет ее за плечи, и обе они тихо шепчут:

Пожалуйста, останься, пожалуйста, останься, — и мама сдается.

С застекленного балкона на кухне долетает грохот и звон, ветер врывается в квартиру, не встречая препятствий, бушует, влетает в кухню, летит по коридору, находит все щели и выходит через балкон в зале, затем возвращается диким потоком. Становится все холоднее, но женщины не чувствуют холода, они чувствуют только страх: мать думает об адреналине, дерись или беги, C9H13NO3, бабушка торопливо вспоминает, где ножи, где пресс-папье, что-нибудь тяжелое, чем можно защититься; девочка просто не хочет, чтобы маму убили, боится, что мама умрет, представляет себе ее тело, лежащее на осколках стекла посреди комнаты, слышит в голове все рассказы матери о том, что произойдет, если она умрет: детские дома, в которых насилуют или накачивают наркотиками, или маленький город бабушки, в котором она будет жить среди закруток и прошлого, или, что еще хуже, она будет жить с папой, господи, только бы мама не умерла…

С кухни раздается македонская музыка. В коридоре загорается свет, и он встает перед ними: он в разорванной футболке, по рукам текут красные струи, капли падают на пол с тихим стеклянным звоном. Пахнет льдом и кровью.

— Ты, — он указывает на девочку, с его пальца падает темная капля и впитывается в лист эпикриза. Папа еле ворочает языком. — Иди играй. Твоя мать хочет, чтобы ты больше играла. Чтобы ты практиковалась.

— Сейчас не время, уже почти двенадцать часов… — говорит мать, но он ее не слышит. Палец наставлен на девочку, как пистолет.

Она будет играть всю ночь, только чтобы ее мама жила.

Она достает табурет из-под кипы бумаг и идет в другую комнату, где стоит пианино. Бабушка шагает рядом, не спуская с нее глаз, за ними папа, мама остается на диване. Девочка уже садится, как вдруг он отталкивает ее и садится сам прямо на клавиши.

— Сначала тебе надо показать, как правильно, правда?.. Вот что надо показать, — говорит он.

Из-за холода и спирта его длинные пальцы одеревенели, те самые пальцы, которые могут с ювелирной точностью вшить жизнь обратно в тело. Он безжалостно бьет по клавиатуре, пианино воет от боли, с черно-белых клавиш течет темная кровь, она просачивается в щели и впитывается в дерево; девочка представляет, как красные гусеницы ползут по струнам и доходят до молоточков, проникают в сами ноты. Наконец он останавливается, хватает ее за плечи и сажает на стул.

Ее руки не принадлежат ее телу, она не чувствует прикосновений к костяшкам клавиш.