Сделаны из вины - Йоанна Элми

Все, что осталось от ее ощущения себя, сжалось над желудком, замерзло сосульками на ребрах, пронзает ее при каждом вдохе. Она с усилием подтаскивает табурет и садится с левой стороны. Играет по памяти, боится тянуться к партитурам; ее затылок пылает, пальцы молятся клавишам, чтобы те не убегали, пусть остаются там, где должны, еще немного, пока это не закончится. Когда-нибудь наступит конец. Она уверена, что если она перестанет играть, то папа убьет маму. Она клянет себя за то, что не занималась несколько дней.

— Нет, нет! Мне не нравится! — Его руки, эти чужие руки, страшные руки, которые она смутно помнит как папины, растопыриваются, точно когти хищной птицы, и свирепо впиваются в низкие ноты. Пианино дрожит. — Вот как надо играть! Вот это музыка!

Вскоре он устает, машет рукой и требует играть заново.

Она подчиняется.

Его правая рука начинает ползать вверх и вниз по ее спине, тяжело ложится ей на плечи,

играет с ее волосами,

спускается к ее пояснице,

лениво останавливается,

снова идет к изгибу ее шеи.

— Из тебя тоже выйдет шлюха что надо, — говорит он, — как из них всех, из тебя тоже выйдет отличная шлюха…

Она глотает слезы, боится плакать, картинка перед ее глазами расплывается, она смутно слышит, как мама и бабушка одновременно встают, но их прерывает звонок в дверь. Он слышен очень четко; второй звонок, снаружи кто-то тяжело хлопает дверью,

первый раз,

второй раз,

три удара.

С лестницы долетает густой мужской голос. Папа вскакивает и выходит из комнаты, кухонная дверь хлопает, мама идет открыть, бабушка обнимает девочку и начинает что-то говорить ей в волосы.

— Отстань, — шипит та, отталкивая бабушку.

Звонок напугал время, и оно снова пошло, теперь оно заторопилось; вдруг девочке становится ужасно холодно, она дрожит, бабушка закрывает дверь в комнату, запирает на задвижку, укутывает девочку в одеяло и сажает возле батареи, что согревает только одну сторону тела,

Сиди здесь, сиди здесь и грейся, тебе нужно немного согреться, голос бабушки словно какое-то далекое эхо,

Мама, мама, бабушка… мама… пожалуйста, пойди к ней… пожалуйста, не выходи, пожалуйста, верни маму, мама! мама!

Тише, тише, мне ведь надо узнать, как там мама, давай, сиди спокойно, сиди спокойно и жди, отвечает эхо, и бабушка выходит из комнаты, девочка остается наедине с пианино, с его хищного рта капает темная слизь.

Девочка встает, одеяло волочится за ней; когда она идет через комнату, зацепляет осколок, он царапает другой осколок, стекло хрустит под ее ногами, падает с двери, когда она ее открывает. Стеклянный, ледяной мир.

Она стоит в темноте и прислушивается, не понимает, кто это пришел только что, зачем пришел; ведь она знает, что, когда соседей спрашивают, слышали ли они что-нибудь, они твердят:

Нет, нет, мы ничего не слышали, у нас работал телевизор,

нас не было дома,

это все ваши разборки,

и, наверное, не так уж и страшно, раз мы не слышали,

нет, мы люди пожилые, у нас со слухом проблемы.

Затем они встречают ее на лестнице и говорят ей, как она выросла,

Мы твоего отца помним, когда он еще пешком под стол ходил, он, как и ты, играл в парке и весь день слонялся по городу, большой шалопай был, все время где-то пропадал, а теперь смотри-ка, врач, ну будь здорова, тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить…

В коридоре загорается свет, и она оказывается лицом к лицу с высоким, как папа, мужчиной. Он смотрит на нее, будто спрашивая что-то. Вдруг она понимает, что стоит босиком, чувствует боль и холод в ногах — она стоит в лужице крови.

— Это, что ли, ребенок? — спрашивает он у кого-то на кухне.

— Разве можно писаться такой большой девочке, а? — улыбается он, а девочка смотрит на свои штаны и видит знакомую темную линию возле застежки, которая спускается вниз и доходит до щиколоток.

Она смотрит через дверную раму на кухню. Папа сидит у стены на пластиковом стуле. Он весь в крови, уставился в пол, а над ним нависают двое мужчин, один высокий, а второй низкий и толстый, он что-то царапает в маленьком блокноте.

— Разве можно так пугать соседей? — журит папу толстяк, продолжая писать в блокноте. — Теперь, когда ты здесь наворотил делов, вы же от холода помрете. Молодец ты, настоящий мужской поступок, нечего сказать.

Мама стоит у шкафа лицом к полицейским, ничего не говорит. Бабушку девочка не видит.

— Слушай сюда, сынок, вот тебе предупреждение. Если нам придется приехать еще раз, мы тебя с собой заберем, — продолжает толстяк. — Хотя у нас тебе чуть потеплее будет, чем здесь.

— А вы что же, с ребенком будете здесь ночевать? Может, вас отвезти куда-нибудь?

— Нам некуда ехать. Мне на работу через несколько часов, можно…

— Ла-адно, — перебивает ее толстяк, — значит, слушайте. Вы двое, — обращается он к маме и папе, — вы свои проблемы решайте тихонько, да позовите завтра кого-нибудь вам стекла вставить, а то вы тут совсем околеете. Да и ребенок…

Девочка больше не хочет их слушать, Второй продолжает смотреть на нее тем взглядом, которым все смотрят на нее на концертах, но есть в нем еще что-то — улыбка, насмешка? Разве можно писаться такой большой девочке?..

— Мама, ты потом придешь в комнату? — спрашивает она. — Обещаешь? — Мама кивает, и этого достаточно, чтобы повернуться и пойти по стеклам назад, закрыть дверь детской и запереть на задвижку, пока две женщины к ней не вернутся.

Они лежат втроем, прижавшись друг к другу, чтобы согреться, накрывшись четырьмя одеялами, девочка посередине, зажатая в тюрьме из двух тел. Из папиной комнаты доносится тихая музыка. Девочке хочется вырваться из тисков их запахов, тяжелого жара тел. За дверью гудит ветер, бушует в зале. Эпикризы сушатся на батарее в их комнате, сухие сложены в стопку у стены. В полудреме девочка слышит шепот двух женщин, пытается следить за разговором, но остаются лишь осколки, которые падают в ее сознание, как битое стекло.

Она была маленькой и не помнит, но соседка из квартала его матери жила на последнем этаже, симпатичная такая бабулечка в круглых очках, так вот ее сын-пьяница убил ее и изнасиловал, его поймали через час, он пил ракию в забегаловке возле Дворца культуры. В газетах об этом писали…

Шепот, шепот, шепот и стекла.

А помнишь Ангела, хороший парень, с Димитром работал, умер от пьянства в тридцать три года в прошлом году, четырехлетнюю дочь оставил…

Стекла, стекла, стекла и шепот.

Я осталась с твоим отцом,