Сделаны из вины - Йоанна Элми

— Не знаю, называется ли это бригадой еще у кого-нибудь. Наверное, только мы, болгары, используем это слово.

— Вы представить себе не можете, каково это было — выехать из Болгарии. Когда мы в первый раз поехали, в две тысячи втором? — Сильвия кивает. — И не из Софии, а из провинции, из такой глухомани… Когда мы приехали сюда, то просто не могли в такое поверить. Теперь-то понятно, что эти дома не очень уж и большие и куплены в кредит, который выплачивают всю жизнь, и что ты становишься рабом вещей, на которые у тебя нет денег… Ну да ладно… Мы приехали, а тут — машины большие, бензин недорогой, еда дешевая, и ее с избытком, заходишь в супермаркет — глаза разбегаются… Даже не знаю, как назвать ее, что это такое… Я разжирел, как свинья. В первое лето, вернувшись домой, привез друзьям какие-то мелочи, шоколадки за пятьдесят центов, они смотрели на меня как на инопланетянина…

— И не только это, — перебивает его Сильвия, — а одежда! Косметика, кремы… все что душе угодно. Было сразу видно, что человек побывал за границей: по возвращении он даже вел себя иначе. Нас в Карнобате называли американцами, все нам завидовали…

— Меня еще в первый раз просветили, как поднять деньжат, — говорит Эмиль. — Я стал покупать телефоны, плееры — тогда как раз вышел первый айпод, здесь по нему все с ума сходили, а в Болгарии еще никто о них не слышал… Я и взял, наверное, штук десять или пятнадцать, почти все деньги с лета потратил, потом вернулся в Болгарию и продал их вдвое и втрое дороже.

Гроза то усиливается, то стихает. Я смотрю, как дождь бьет по фасадам домов через дорогу.

— А помнишь Савву, пацана то ли из Перника, то ли из Плевена, то ли из Пазарджика, я уже забыл…

— Из Пазарджика, — говорит Данчо, — конченый псих!

— Ой, да, Савва… У него была цель заработать как можно больше, поставить рекорд… Он все лето прожил на сосисках по пятьдесят центов и лапше из пакетов. Честное слово, я не шучу. Не забуду, как на одной вечеринке все обжимаются, танцуют, а он ест и ест. Но он так пахал, что ничего не прибавил, даже похудел, и вернулся домой с тридцатью тысячами за каких-то три месяца работы!

— Легенда.

— Почему я никак не вспомню этого парня?

— А Мию помнишь?

— О, ее помню! — перекрикивает грозу Сильвия. — Это же та девчонка, что работала в четырех местах?

— Она самая. — Эмиль открывает новое пиво. — Она еще училась в Американском университете в Благоевграде и зарабатывала здесь на учебу. Барменшей была.

— А на кого она училась?

— Даже не знаю, Данчо. Экономика, политика, что-то вроде такой ерунды.

— Это была не девка, а ма-ши-на, — восхищенно говорит Данчо. — Она работала в трех или четырех местах официанткой, получала чаевыми долларов четыреста, если не больше, каждый день и пахала по восемнадцать часов, всё на ногах. Кажется, отдыхала один день в неделю, как-то так.

— Все оплатила и выпустилась.

— И что? — фыркает Данчо. — Там же и осталась работать. Месяц назад мы ездили в Оушен-Сити и встретили там ее. Девятый год, по ее словам. И все у нее отлично. Разносит выпивку стариканам, а им только дай попялиться на ее сиськи.

— А я так и не окончила университет, — говорит Сильвия. — По-английски никогда не смогу говорить так хорошо, чтобы работать по специальности. Даже после стольких лет. Я ведь училась на бухгалтера. — Она качает головой и смотрит в пустоту. — Однажды побывав в Америке, начинаешь все считать в долларах и часах, понимаешь?

— Слушай, Данчо, а ты уже сколько лет не был в Болгарии?..

— С седьмого года… восемь-девять лет. — Данчо сминает сигарету в пепельнице.

Я жду, что он еще что-то скажет, но он молчит.

— Когда я езжу, захожу к его родителям, показываю им фотографии, мы разговариваем… — говорит Сильвия. — Конечно, они скучают. Но все понимают, что так лучше. Наши одноклассники, которые остались, целыми днями сидят в забегаловках, а по вечерам играют в карты во дворе. Большинство безработные. И все еще живут с родителями.

На мгновение она останавливается, как будто сомневается, продолжать или нет:

— Им достаточно, что мы высылаем деньги. Иначе как? У них пенсия двести левов. Сто долларов.

— Народ здесь не от хорошей жизни остается, — говорит Эмиль. — Чужое место, чужие люди… Вот смотри, Нелли сейчас собирает деньги, чтобы выйти замуж. Как ты на такое отреагируешь? Сперва, конечно, подумаешь: ну и дура… На днях так один и сказал. А на самом деле в прошлом году ее отец, — Эмиль понижает голос, — он… повесился на баскетбольном щите на школьном стадионе. У матери пенсия по инвалидности. Что ей остается делать? — Он зажигает новую сигарету. — И к тому же разве мы воруем? Разве не пашем как проклятые? Как эти дешевые курорты проживут без нас? Вот скажи. Этим жирдяям лишь бы повеселиться. Что, их винить за это, жизнь у них не менее дерьмовая. И как бы они тут прибавляли жира, если бы не мы?

— Да, но ведь и здесь есть бедные, посмотри на черных, да и на белых, на этих наркоманов…

— Мне по хрену, Данчо. Здесь можно выбирать, быть ли тебе бедным. Вся такая мутотень — не мое дело, и если ты откроешь свой рот и попытаешься спорить — пошел к черту.

— А всё потому, что людей не научили как следует. Учат тут по-другому, вот и…

— Чему не научили или чему научили? Ерунда это. Люди везде одни и те же, разница лишь в том, что в Болгарии чем ты тупее, тем дальше продвинешься, потому что дурак безобиден и всем приятнее выглядеть умнее его, не казаться идиотами. Вот почему нам так нравится, когда управляют тупицы. Дурак благодарен за кормушку, а ты можешь отвернуться и посмеяться над ним, обругать за глаза и почувствовать себя немного лучше.

— Ребята, хватит, это все какой-то негатив… — начинает Сильвия.

Данчо перебивает:

— Вот опять, я же говорил про короткую спичку… Разве мы виноваты, что с нами все это происходит? Тупость порождает тупость.

— По-моему, в наше время все не было таким уж тупым. Плохого, конечно, хватало, но и порядок существовал, у людей была дисциплина, жизнь шла по-другому. — Сильвия потерпела поражение и, похоже, решила, что если она не может