Сделаны из вины - Йоанна Элми

Я справляюсь с детским порывом отшатнуться и спрашиваю:

Никогда? Даже в одиночку?

Теперь уже слишком поздно, жизнь прошла, продолжает она.

Я не отвечаю.

Когда ты родилась, я впервые почувствовала счастье и увидела все, что ни есть хорошего на свете, пишет она.

Я думала жить до тех пор, пока ты не окончишь университет, написано в последнем сообщении.

Несколько раз пытаюсь что-нибудь написать, но стираю текст. Подбираю большую ракушку, рассматриваю ее сине-серую поверхность, провожу пальцем по шероховатой внешней стороне, затем по гладкой розовой внутренней. Прикладываю ракушку к уху и слышу шепот моря. Раковина поглощает тепло моей ладони. Мы бессильны быть друг для друга чем-то иным, и я отдаюсь этому бессилию. Хочу спокойно пройти по случайной, неведомой гармонии мира. Переборов себя, изо всех сил бросаю раковину в океан.

ночь

Resignation syndrome. Болезнь появилась в Швеции среди беженцев из бывших социалистических республик. В девяностых была диагностирована у сотен детей, чьим родителям угрожала депортация; с 2003 по 2005 год — четыреста двадцать четыре случая. У детей появлялись симптомы депрессии, они отдалялись, переставали говорить и двигаться. Ученые считают, что это реакция на стресс от перемены места жительства, особенно при отсутствии надежды. В самых тяжелых случаях детей годами кормят через трубку. Восстановление происходит только в том случае, если семья обретает надежду.

Серьезное дело, говорю я, закрывая «Википедию». Убираю телефон и возвращаюсь в ночь.

Я думала об этом, когда Тим рассказал мне о голоде в Нидерландах зимой 44-го — именно тогда родители его жены бежали в Штаты. Тысячи людей умерли от голода, а спустя много лет ученые обнаружили следы этого в генах их уже выросших детей. Целое поколение, помеченное аллелями ужаса. Никто не задался вопросом, что дремлет в телах детей девяностых. Наша история вряд ли займет и пару предложений в учебнике, полном мифов и легенд. Мы выросли и стали статистикой — и уехавшие, и оставшиеся.

Синдром примирения. Это прямо засело у меня в голове! Я ведь говорила, что именно примирения и не могу вынести…

Ты их ненавидишь? Маму? Бабушку? Отца?

Не знаю… я их не люблю.

Твоя мама тоже сбежала…

Сбежала…

…потому что их ненавидит…

Дай сигарету, пожалуйста.

Я не верю, что ты их не любишь.

Яна

— Мне приснился кошмар, — говорит бабушка маме во время завтрака. Они пьют кофе с деревенским молоком, на поверхности плавают жирные пенки и желтые пятнышки сливок. Дают глоток кофе, больше молока, и девочке — за компанию.

— Твоя бабушка, моя мама, — поясняет она девочке, — сидит на террасе, у которой нет перил, а она сидит на самом краешке, свесив ноги, на коленях у нее много пряжи, зеленой, спутанной. Я открываю дверь из комнаты на террасу, вижу ее сзади и спрашиваю: «Мама, что ты делаешь?» Но она не отвечает. Я выхожу на террасу, та наклоняется резко вниз, а мать продолжает сидеть и распутывать, распутывать. И тут сон кончился.

— Яна, ты сделала уроки? Вам скоро выходить.

— Да…

— Тогда иди умывайся, одевайся, и поедете.

— Мам, я уже могу ездить одна… ты же меня уже отпускала… Другие ребята тоже ездят в школу сами, это же близко…

— Чтобы тебя затащили в машину и мы больше тебя не увидели? Иди умывайся, да побыстрее, а то я начинаю нервничать.

Неужели забыла?

— Ах да, Яна, я говорила с учительницей, сегодня бабушка заберет тебя пораньше, перед последним уроком. У тебя концерт! Смотри не задерживайся.

Чем больше ей хочется, чтобы время шло медленнее, тем быстрее проходит день. Девочка не помнит ни лиц, ни слов, помнит только тревогу. Они с бабушкой снова едут через весь город, заходят в академию. Малый камерный зал находится на цокольном этаже. В окошки светит усталый вечерний свет. В зале много родителей и даже силком привезенных дальних родственников. Девочка пришла только с бабушкой и мамой. Она ненавидит концерты. Ненавидит зрителей, ненавидит разговоры родителей, которые ведут себя так, как будто детей рядом нет, как будто дети не понимают, что говорят о них. Ее раздражает, что она не как все: не ходит в хорошую школу, у нее нет красивой одежды, нет братьев и сестер. Нет папы, который бы стоял рядом с матерью, как другие папы стоят рядом с другими мамами, даже если они в разводе. Она дружит только с одной девочкой — Асей, папа которой ушел к какой-то молодой женщине, и теперь Ася живет с мамой и бабушкой. Это единственное сходство между ней и Асей: Ася играет лучше всех, ездит на конкурсы, и, когда ее мама смотрит на других мам, у нее появляется тонкая улыбка под носом, который изгибается крутой дугой и почти касается рта. Улыбкой она показывает, что этот успех — не ее дочери, а ее, ее личный; блестящее будущее — это ее заслуга. Все мамы постоянно говорят, какие жертвы они принесли ради того или иного, и девочка думает, зачем их вообще родили, если им так противно их растить. Ее мама жалуется громче всех, всегда перед самой большой группой мам, которые кивают с величайшим сочувствием.

В одном она уверена: ее мама разочарована, она даже стыдится ее, потому что девочка не лучшая, даже не вторая или третья, и это такая же личная, материнская неудача, как успех других мам с их детьми. Вина грузом лежит на ее груди, сдавливает легкие, застревает в гортани. Девочка уже понимает, что никогда не произведет впечатления на маму: это означало бы выпрыгнуть из своей кожи, растоптать себя, как букашку, на асфальте, затем найти чью-то чужую сущность — такую, какую мама бы полюбила, — и запихнуть ее в себя, и хорошо, если не будет отторжения, как бывает с несовместимыми органами. Девочка не раз говорила, что ей не нравится играть на фортепиано, но мама всегда вспоминает, что, когда той было пять лет, она показала на телевизор, где шел концерт, и сказала, что тоже так хочет. Нельзя же сначала делать одно, а потом другое, говорит мама. Должна быть дисциплина.

При приеме в первый класс только она из всех детей умеет читать без запинок и ошибок. Учительница хвалит ее. Впервые. Мама отвечает, это потому, что она целыми днями бездельничает и читает комиксы, нет бы заниматься чем-то серьезным и играть на фортепиано. Не вспомнить, как давно это случилось, но теперь она не может читать бегло