Сделаны из вины - Йоанна Элми

Бабушка пытается оттащить ее, но она не сдается. Понимает, что в присутствии чужих людей они не посмеют ничего с ней сделать. К удивлению, милиционер берет ее за шиворот, поднимает в воздух и отдает бабушке, которая хватает ее, но не может вывести из комнаты. Борьба продолжается беззвучно, но не особенно упорно: бабушка тоже не хочет уходить.

— Товарищ, что вы себе позволяете, — говорит другой милиционер. Время одиннадцать часов, а мы вас с проспекта слышим.

— У всех бывают нелады, но их можно решать тихо и мирно, а не на всю округу, — добавляет первый.

— А вы, товарищ? — обращается милиционер к ее матери. — Вам есть что сказать?

— Товарищ, вызвать скорую?

Ее мать качает головой, шатается и ищет спинку стула. Милиционеры переглядываются, один говорит отцу:

— Где у вас телефон?

— Не надо скорую, зачем скорая, — кричит бабушка у самого ее уха.

Никто не обращает на нее внимания. Девочка отвечает:

— На швейной машине, в зале.

Бабушка больно сжимает ей плечо. Девочка молчит: она решила, что больше не будет визжать.

Скорая забирает маму. Девочка просит милиционеров пустить ее с мамой, не оставлять ее дома — вот, она не плачет, ведет себя как большая, но никто ее не слушает. Отец отправляет обоих детей спать, — если они не будут вести себя тихо, они у него получат.

Болезненно знакомая тишина охватывает дом. Дета лежат без сна в большой кровати, слушают бабушкин храп. Милиционеры предупредили, чтобы такое больше не повторялось и, если у них раздоры, чтобы не поднимали на уши весь квартал и не мешали соседям. Затем пожелали им спокойной ночи.

Яна

— Его оштрафовали за то, что не пристегнулся за рулем. Теперь он нервный.

— И что из того? Нельзя было побегать, поделать что-нибудь и расслабить свои нервы? Обязательно пить?

— Мы не будем скандалить и драться, как вы с папой!

Бабушка поднимает руки, встает с дивана, выходит из комнаты, но останавливается в дверях.

— И что, мне теперь на кухню не пойти? Делами не заняться?

— Попозже, когда он спать ляжет, — шепчет ее дочь. — Оставь его в покое, пусть посидит там один. Я потом с ним поговорю. Яна, ты сделала математику?

Девочка рисует на полях тетради по математике пышные цветы. Их тычинки завиваются в спирали.

— Сейчас, — отвечает она вяло.

— Дай посмотреть! — Мама вырывает тетрадь из-под детского локтя, и лепесток последнего цветка распускается в линию по краю страницы. — Что это? Ты чем занимаешься, а?

Мама шлепает ее тетрадью по голове.

— Мам, мне трудно, я хочу спать, завтра доделаю, домашка же на пятницу…

— А калякать в тетради не трудно! Да ты знаешь, сколько стоят эти учебники? Полюбуйся, какую ты грязь развела! Вот, пусть и бабушка посмотрит! Сколько раз говорила тебе не мазать так, писать карандашом, только посмотри на задачи! Как мы потом продадим эти книги? А ты — что ты стоишь в дверях как неприкаянная? Закрой дверь и сядь! — бросается молодая женщина на мать.

Бабушка идет к креслу с просвечивающей из-под дырявой простыни обивкой. Простынями накрыта вся мебель в квартире.

— Слушай меня, — пальцы матери впиваются в запястье девочки, — я устала, ты представить не можешь, как сильно. Или будешь делать то, что тебе говорят, или не знаю, что сделаю. Ты понимаешь, что тебе говорят?

— Мам, мне больно.

— Ты меня понимаешь?

— Мам…

— Отвечай, когда тебя спрашивают, дрянь такая.

— Да.

— Неблагодарная…

— Ш-ш-ш, тише! Не надо, дочка!

Пожилая женщина встает с кресла, в коридоре загорается свет. В стеклянной раме появляется высокий силуэт, открывается дверь.

— Добрый вечер!

Когда он пьет, он становится другим человеком. Это они так говорят. Иногда он с ними согласен. И ему это не мешает — он всегда хотел быть кем-нибудь другим.

— А! Ты что, плачешь? Почему ты плачешь? — Отец идет к девочке, но спотыкается об одну из табуреток и рявкает: — Мать твою! Да сколько можно, уберите же эти табуретки и стулья, а то я не выдержу и избавлюсь от вас всех, клянусь! Гораздо лучше, когда тут ничего нет. Теперь не продохнуть, только деньги тратите на ерунду…

Пошатнувшись, он пытается опереться на стол. Их взгляды следят за рукой, которая ищет опору, но находит край стакана с водой. Рука опрокидывает стакан, и вода проливается на тетрадь по математике, стекает по столу и льется прямо на колени матери.

— Ой-ой… — Его пьяный смех отзывается в стекляшках люстры. Девочка поспешно уступает ему стул. Он падает на него и кладет руку на детские плечи.

— Так что такое? Почему ты плачешь, а, малышка? Что случилось? Расскажи папе…

— Она не плачет, просто… — начинает мама.

— Закрой рот! — рявкает он. — Говорить будет она. Ты не встревай! — Его палец указывает в лицо молодой женщины. Только быстрое подергивание век выдает в ней страх.

— Ты знаешь, что сегодня случилось с папой? Его оштрафовал дядя-полицейский. Потому что папа пил, потому что не пристегнулся. Скажи, как ты думаешь, твой папа хороший водитель?

— Да.

— Хе-хе. Вот и нет! — Другая рука, сжавшись в кулак, бьет по столу, и все подпрыгивают. — Нет. Твой отец ничтожество. Спроси у мамы.

— Я не…

— Я кому сказал закрыть рот, сука! А! Я вас всех поубиваю! — Он задумывается, будто что-то вспомнив: — Да, твой отец — ничтожество. Я хочу, чтобы ты сказала это.

На улице грохочет трамвай, быстрыми и четкими ударами движущийся через перекресток. Слышен гудок. Девочка думает о том, как меняются сигналы светофоров. Целый день люди рисуют своими шагами на асфальте перекрестка, шаги напоминают пухлые ноты на строчках рельсов, дорог и тротуаров. Интересно, какова мелодия их движения?

— Яна, ты меня слышишь, дочь? — Папина рука привлекает ее к себе. — Хочу, чтобы ты сказала: «Мой отец — ничтожество. Папа — ничтожество».

— Оставь ребенка в покое, Митко. — Во вкрадчивом мамином тоне дрожит фальшь. — Пожалуйста, вернись на кухню, и давай не будем ссориться.

Касание ее ладони словно ударило его током. Он никогда не бил ее, хотя она провоцировала его, когда он пил, хватала, по-всякому обзывала, оскорбляла, толкала и желала, чтобы он толкнул ее, собирала вещи, рыдала, угрожала уйти, нарочито перекладывала наспех собранные вещи у дверей. Часами они кричали друг на друга, пока оба не падали от усталости.

— Ты будешь указывать в моем доме, куда мне идти? Ты? Ты меня больше не тронешь.

— Нет, трону. Оставь ребенка в покое. Ты ее и так ни во что не ставишь… Воду пролил на тетрадь по математике, а она