Сделаны из вины - Йоанна Элми

там должны платить за жилье, покупать мебель, тратиться на детей. Строительство их дома задерживается, рабочие неправильно прочитали чертеж, и пока не приехал архитектор из Монтаны — тогда Михайловграда, — они заливают фундамент наоборот, так что спальни смотрят на большую улицу, а кухни и залы — в тихие дворы. Им надо где-то жить; старый бабушкин дом снесли, чтобы расчистить место для нового бетонного колосса; хотя дом был больше новой квартиры, им все равно нужно пространство в многоэтажке, которая, когда моя мама пойдет в первый класс, не будет построена даже наполовину. Они платят за дом, в котором не живут, и этот долг скрепляет их брак.

Живут они в ветеринарной лечебнице, где и работают. Две другие семьи, с которым и делят жилье, притворяются, что ничего не слышат.

Они не спрашивают Еву, почему ее лицо синее, не спрашивают, почему она не может держать микроскоп правой рукой.

Не спрашивают, что у нее с зубами.

Не спрашивают, почему оба ребенка заикаются. Отец дразнит их по вечерам за столом, корчит рожи, а когда врач из детского сада Лили приходит проверить, почему ребенок заикается так, что не может дышать, бабушка молчит. Игнат часто ездит по предприятиям в деревнях кастрировать свиней, принимать роды у коров и овец, делать прививки скоту. До нее доходят слухи о других женщинах, но она не обращает на это внимания. Однажды, когда они смотрят пробы в лаборатории, врач говорит с коллегами. До нее доносится:

— Игнат хочет, если сможет, собрать всех баб в округе, но чтобы Евка была у него на побегушках.

Значит, остальные тоже знают. Слова жгут ей шею, как оплеуха; она не поднимает глаз от микроскопа, делает вид, что не слышала, записывает результат в открытую книгу, берет следующую пробу, меняет стекло. В этот день она работает допоздна. Заканчивает чужую работу, во второй раз моет лабораторию, дезинфицирует уже стерильные инструменты, проверяет проверенные подписи, с надеждой ждет какого-нибудь позднего пациента, что-нибудь срочное и неотложное. Свекровь несколько раз приходит и стучит в дверь, кричит, ругается; наверное, ее слышно в соседнем квартале, но Ева не обращает внимания, притворяется, будто ее нет. Наконец наступает восемь часов, и делать больше нечего. Она закрывает дверь и придумывает оправдания, готовясь перейти в две комнаты, которые они называют домом. Не успевает она повесить рабочий халат на дверь, как что-то хватает ее сзади и толкает в зал.

Моей маме шесть с половиной лет, в детском саду ее впервые оттаскали за ухо за то, что не хотела есть хлеб с лютеницей: в овощной закуске она почувствовала плесень. Воспитательница отправила ее домой одну, потому что мать не пришла забрать ее; моя мама боится, что та умерла, что ей придется жить с одним отцом. Она ревет весь вечер, несмотря на бабушкины и отцовские увещевания, которые быстро переходят в подзатыльники. В конце концов они запирают ее в ванной, чтобы научилась уму-разуму. Она не прекращает, не сдается, и хотя сидит в темноте и ее попа преет в мокрых от мочи штанишках, ее мольбы не прекращаются. Она слышит, как ее бабушка выходит из дома и возвращается, наверняка ищет ее мать. Слышит слова, которыми бабушка называет ту: вот же шалава, черт бы ее побрал, опять слоняется непонятно где. Что такое шалава? Потом спросит у мамы, пусть только она вернется домой. Пожалуйста, мама, возвращайся домой. Отец курит на кухне, брат не решается выйти из спальни, куда бабушка время от времени заглядывает и говорит, что, если бы не она и его отец, пропали бы они с такой никчемной матерью.

Рев стихает до хриплых спазмов и всхлипов, и вдруг она слышит, как открывается входная дверь. Это мамины шаги. Чувство облегчения перекрывает страх, она бросается к двери ванной; ее глаза уже привыкли к темноте; быстро нащупав ручку, открывает дверь и выходит в коридор. Она видит ноги отца, но вдруг что-то тяжелое обрушивается на нее и валит на пол, коврик скользит под коленями, она чувствует, как ее штанишки трутся о голый бетон, боль от ободранной кожи жжет сильнее, чем сырость у нее между ног. По запаху матери она понимает, что находится под ее телом.

— Ты цела, детка? — быстро спрашивает Ева, и малышка только кивает, как вдруг две большие руки тащат мать к потолку.

— Мама, мама, мама, мама! — визжит она.

— Мать, убери ее, чтоб не орала, — рявкает отец.— Ты где шляешься, а? Где ты ходишь, мать твою?

Моя мама борется со своей бабушкой, не сдается. Старуха огромная, у нее сильные руки, но все же девочке удается больно пнуть ее в живот и вырваться. Она снова подползает к матери.

— Папа. Пожалуйста. Папочка. Пожалуй… ста. Пожа… луй… ста…

Мольбы перемежаются всхлипами. Ее лицо закрывает отцовская рука, мать видит, как ребенок летит в сторону. Она не успевает подползти к дочери: руки снова хватают ее и тащат в спальню. Последнее, что видит мать, — как маленькая Лили поднимается и озирается, ища ее глазами.

Тупые удары соединяются с глухим рычанием и бранью. Время остановилось. Девочка стучится в дверь и умоляет отца, зовет мать. Ее бабушка поет народные песни маленькому Павлу, качая его на коленях. По лицу брата текут немые слезы.

Их прерывает стук в дверь. Когда отец выходит открыть, его руки в крови. Девочка не ждет, чтобы посмотреть, кто это, бежит искать мать в комнате, находит ее в углу, за креслом, где та свернулась клубком.

— Мама, убери руки, мама, убери…

Они борются, мать почти в беспамятстве прячет лицо, слышит голос дочери как далекое эхо. Она не хочет, чтобы ребенок ее видел: вдруг она умрет, а Лили запомнит ее такой? В комнату входят чужие люди. Ева убирает руки от лица — неузнаваемой маски, девочка вспоминает о мясе, которое ее отец отбивает молотком. Девочка ревет еще громче: там, где раньше были мамины губы, зияет темно-красная бездна, глаза матери опухли, из них сочится густая жидкость и подсыхает по краям; из обеих ноздрей хлещет кровь. Мать, шатаясь, поднимается, и ужасное лицо исчезает. От нее плохо пахнет, на темных рабочих брюках пятна, из штанины подтекает что-то желтоватое.

— Товарищ Спасова, вы слышите? — Моя мама поворачивает голову в сторону голоса и видит знакомую темную ткань, черную кожу сапог. Она хватается за ткань и впивается в штанину.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Милиционер встряхивает ногой. Смотрит на отца.

— Мать! — орет отец. — Забери девку, а то я не знаю…

— Товарищ! А ну спокойно… — рявкает