Музейная крыса - Игорь Гельбах

После нескольких лет работы секретаршей-переводчицей в банке, куда вернулся Дитер, Нора начала работать в одной из организаций, занимающейся популяризацией наследия Кандинского и российско-баварскими культурными связями.

В первую же свою поездку в Мюнхен мои родители в сопровождении Норы и Дитера побывали в Мурнау и посетили дом, где жили Кандинский и его подруга Габриэла Мюнтер, и там, на фоне Альп и цветущих лугов, Нора не упустила возможности прочитать родителям лекцию о русско-баварских культурных связях, и, конечно, лекция эта моих родителей впечатлила. Не пропустили они и Висбаден, где Нора с воспринятой от Дитера методичностью водила их по местам, связанным с известными всем именами Тютчева и фон Явленского.

И если поначалу четкое намерение Норы уехать в Мюнхен казалось моей матери несколько преждевременным, то со временем взгляд ее на ситуацию изменился.

– Я понимаю Нору, – со вздохом сказала мать как-то раз, уже после возвращения из Мюнхена, глядя в простенок между двумя окнами, украшенный фотопортретом моей сестры работы все того же О. М. Раппапорта, – молодая женщина в поисках своего пути в жизни, отличного от казалось бы намеченной судьбой карьеры, и все из-за этого несчастного инцидента с подвесным мостиком… Она встречает интересного мужчину, готового увезти ее в иные края, что ж, отчего бы и нет… Верное решение вопроса, – слегка приподняв брови, закончила она.

Иными словами, поначалу мать была рада тому, что Норе удалось выйти замуж за Дитера, после того как обстоятельства, включая и упавшую замковую лестницу, доказали непригодность дочери для сцены. Теперь, рассуждая о новой жизни Норы, свидетелем которой ей довелось побывать, мать заключила, что лишь тот, кто способен рисковать, достоин лучшего по сравнению с предлагаемыми обстоятельствами, – тут она использовала знакомый еще с учебы термин.

Думаю, такой же линии рассуждений мать придерживалась бы, участвуй она в обсуждении какой-либо пьесы. Со временем, правда, в ее разговорах о Мюнхене появились и новые нотки, которым она до поры до времени не давала голоса.

– Там ведь красивая осень, – сказала она однажды, – настоящие «багрец и золото»… Как-то в первые дни после приезда гуляли мы с отцом по центру, недалеко от собора с двумя старинными башнями и этой огромной пивной «Хофбройхаус», где Гитлер провозгласил свою партию, и когда проходили мимо небольшого, не работавшего в тот день пустого, засыпанного палой листвой пивного сада, невольно залюбовались им – так хорошо и так просто это выглядело… Я улыбнулась и тут же краем глаза заметила, как, глядя на листья, улыбался человек, который шел нам навстречу. Но потом мы попали в одно место в старом монастыре, в горах, где тоже пили пиво, и официанты приносили всякие салаты и свиные рульки, если я не ошибаюсь… А когда за одним столом запели, я мигом вспомнила все эти фильмы о нацистах… – После паузы она продолжила: – Не знаю, Коля, Мюнхен – это, конечно, юг, но он какой-то тяжелый, очень материальный, и это хорошо видно на площадях, есть в этом городе ощущение какого-то пышного, декоративного счастья. И это так созвучно всей утяжеленной архитектуре. Странно, что Нору все это никак не смущает… Ей нравятся театральные залы, она повела нас в Старый Резиденц-театр… Золото и красные пятна бархата, резное дерево. Такое рококо… И зелень на лужайках… Сады, река… Совсем другое восприятие жизни, рококо по соседству с крестьянскими карнавалами, – и мать устремила в окно тот задумчиво-отрешенный взгляд, который я стал замечать у нее в последние годы.

4

Дитер оказался гостеприимным хозяином и общительным человеком. Впоследствии он часто и с удовольствием вспоминал то время, что провел в Москве и особенно в Питере, где благодаря Норе погрузился в жизнь иную и отличную от всего, с чем сталкивался прежде. Он вспоминал длинные прогулки по заснеженным улицам, глинтвейн у Лец-Орлецова, шумные компании, неожиданные повороты в отношениях, случающиеся обычно весною, когда на Неве начинался ледоход, – воспоминания об этом волновали его, и он с удовольствием встречал людей из этого питерского прошлого, да и сам время от времени наезжал в Питер с Норой. Приезжали они для того, чтобы повидаться с родителями, побывать на даче в Майори, поболтаться по улицам во время белых ночей. Чтобы избежать каких-либо ненужных инцидентов, гулять они обычно направлялись вместе со мной – на этом настаивала моя мать. «Да, Дитер понимает русский язык, – объяснила она однажды, – но он не понимает русских людей, которые и сами себя не понимают», – добавила она.

Да и откуда Дитеру было понимать людей Северо-Запада, края, столицей которого был в ту пору город, низведенный со статуса столицы империи или, как говорили в лагере, «опущенный». Его скорее волновал город-призрак, город-музей, весь этот каменный недостроенный «русский Амстердам», увиденный через мутное стекло времени с его все еще явственными и узнаваемыми по отдельным сохранившимся фрагментам чертами.

Все остальное он, безусловно, видел и замечал, но вовсе не это было для него главным и важным. Не, скажем, пролетарские окраины или Охта, где толпа, врываясь в магазин за портвейном, сгибала толстые чугунные трубы, служившие перилами. Его никак не волновал, да и не мог волновать город заводов и заборов, за которыми скрывались работяги, город моряков, рыбаков, откинувшихся, бродяг, пьяни и рвани, вкус армянского вина, плохого вермута в «фауст-патронах», «зеленых», «розовых» и «чайных» ликеров, корицы, яркий электрический свет, непременно желтый, отраженный в немытых зеркалах, мутные, непрозрачные бульоны, вкус панировочных сухарей и прогорклого масла, страшные холода и сырость, трамвайные линии, оканчивающиеся на плоских и оттого, казалось, беспредельных заснеженных пустырях, жизнь, проходящая в кубиках и параллелепипедах квартир, изредка глядящих на перерезающие город речки и каналы, жизнь в городе, где от морозов трескалась промерзшая крашеная штукатурка дворцовых фасадов и быстро чернел от сажи лежащий на мраморных плитах снег.

Впрочем, случались с ним и встречи, оставлявшие после себя неприятное послевкусие.

Помню его рассказ, как однажды, выйдя за пачкой болгарских сигарет, он стал невольным свидетелем и участником спора между финном, приехавшим в Питер на уикенд, и накрашенной рыжей девушкой, которая требовала, чтобы финн вернул ей рубиновый перстень.

Свет на улицах еще не зажигали, дело шло к вечеру, но было светло – похоже, случилось это нашим северным летом. Пара загораживала вход в магазин. В магазине было пусто и горел свет.

– Пэрстенек, пэрстень мой, пэрстень, – повторяла девушка, добавляя отчего-то южный украинский элемент в звучание слова. – Помогите, – попросила она Дитера и тот обратился к коренастому, светловолосому финну, спросив по-английски:

– Вы можете объяснить мне, что происходит?

На улице было пусто, кое-где в окнах уже горел свет.

Финн нетвердо стоял на ногах, но с готовностью