Музейная крыса - Игорь Гельбах

Глава семнадцатая. Художник и его модель

1

В один из вечеров у Лец-Орлецова, где наряду с другими знакомыми и приятелями хозяина присутствовали и Нора с Дитером, пили мы вернувшийся в ту зиму из небытия и сразу же вошедший в моду глинтвейн – смесь подогретого красного вина с корицей; в сырые дни напиток этот скрашивал жизнь и поднимал настроение.

Один из присутствовавших, несколько одутловатый мужчина с круглыми печальными глазами за толстыми стеклами очков, упомянул в разговоре, что приобрел бронзовый бюст императора в комиссионке на Невском. Причем цена этого бюста в комиссионке оказалась ниже, чем аналогичного в антикварном магазине.

Каждое утро без пяти минут одиннадцать, с точностью человека, являющегося на службу, этот мужчина стоял на ступеньках антикварного магазина. Приходил он сюда с Литейного – букинистические магазины тогда открывались на час раньше. «Не разобрались, должно быть, или что-то стряслось и не успели проверить, сколько это в антиквариате стоит», – изложил он свою догадку. После этих слов разговор перешел на Наполеона и декабристов, его неумелых последователей. За окном уходили во тьму желтоватые проблески декабрьского дня.

– Он был обречен, как и декабристы, да и как можно воевать с пустым холодным пространством, – заметил Андрей по поводу русской кампании императора, после чего разговор перешел на живопись, и вот тут-то, вспомнив об известной работе Мейссонье «Наполеон. 1814», Андрей объявил историю ее создания поучительным и незабываемым уроком того, как выстраиваются отношения художника и его натуры.

На этом, одном из самых знаменитых, полотне Мейссонье изображена разбитая дорога с угрюмым императором на серой кобыле в сопровождении следующих за ним всадников. На императоре серая шинель и черная треуголка. Атмосфера безнадежной подавленности передана с ужасающей силой.

Первая попытка Мейссонье воссоздать снег в своем парижском ателье, засыпав пол огромным количеством сахарного песка, привлекла в помещение тучи мух, выживших оттуда не только художника, но и обитателей соседних квартир. И ателье, и квартиры соседей оставались пустыми в течение нескольких лет, пока потерявшие всякую надежду на освобождение от насекомых владельцы наконец решили снести заполненные мухами строения. Сменявшие друг друга поколения мух не поддавались никаким попыткам выжить их оттуда.

Эта неудача, однако, не смогла остановить художника, и для того чтобы написать разбитую дорогу с конным отрядом и императором на серой кобыле во главе его, Мейссонье выбрал угол в обширном саду, прилегавшем к его дому, угол, истоптанный затем вдоль и поперек людьми, лошадьми, колясками и повозками. Месиво, созданное по его указаниям, посыпано было затем мукой и опрыскано водой, чтобы создать впечатление тающего снега.

Серая шинель императора и его треуголка предоставлены были в распоряжение художника. Следует сказать и об огромном объеме подготовительной работы, проделанной художником, – невероятное количество зарисовок солдат, их вооружения и лошадей, в которых художник не упустил ни одной детали, воистину уникально. Над некоторыми из своих картин Мейссонье работал не просто годами, а десятилетиями. При этом он был абсолютно искренен, когда говорил, что мечтает о картине, которая будет не чем иным, как сочетанием зарисовок, фрагментов и разрозненных событий, подобно «Мыслям» Блеза Паскаля, создавая ощущение единой и непрекращающейся жизни.

Обо всем этом рассказывал Андрей медленно, обстоятельно, с отступлениями; и постепенно передо мною возникала заснеженная дорога и понурый, погруженный в раздумья император верхом на кобыле во главе потрепанной колонны всадников. Странность же состояла в том, что глаза у императора были синие. Более того, Андрей полагал, что побочным продуктом этой замечательной попытки Мейссонье воссоздать натуру стали преследующие Ореста мухи из известной пьесы Сартра. Мухи символизируют неумолкающий голос долга, повелевающего Оресту отомстить убийце своего отца и его пособнице, матери Ореста.

Подобный ассоциативно-метафорический подход оставался характерным и для суждений Андрея; собственно, прослеживается он и в стилистике его работ, в приемах, связанных с композицией картин, написанных им на разных этапах его жизни. Он никогда не хотел изменений ради изменений, всему на свете предпочитал он естественность и тому, что именуется elan, доверял безоговорочно.

«Его ожидает необыкновенное будущее», – подумал я в тот вечер.

Вот стихотворение, написанное мною в ту пору, после одного из сборищ у Лец-Орлецова:

Выпито ночью вино,

Простилась последняя капля

С горлом зеленым стекла.

И винноцветное завтра

Стынет оскалом зеркал

В зеленом квадрате бильярда,

Стуком шаров костяных

Бросается в утренний берег,

Где солнце в сырых деревьях,

Где лодки во влажной дрожи

Ежащегося моря…

Глава восемнадцатая. Дитер и его родители

1

Возвращаясь, однако, к «Морскому пейзажу» кисти ван де Вельде Младшего, следует сказать, что полотно в старинной раме произвело на Дитера определенное впечатление: он несколько раз с уважением повторил имя художника. Говорил он и о своем намерении создать настоящий дом и настоящую семью; на эти мысли навели его визиты к нам на Петроградскую сторону и к Агате на Большую Конюшенную. Высказывание Дитера о «настоящей семье» благотворно подействовало на мать, и она не раз пускалась со мной в обсуждение возможной стоимости принадлежавшего Агате полотна.

Более того, в беседах со мной она готова была допустить, что когда-нибудь приобретет у Агаты полотно ван де Вельде, и я понял, что, окажись волею судеб «Морской пейзаж» в распоряжении матери, она без проволочек пожертвовала бы полотном, лишь бы избавиться от Норы или, говоря иначе, устроить ее жизнь. Правда, иногда мне думается, что я ошибаюсь и, окажись это полотно у нас в доме, мать вряд ли поспешила бы расстаться с ним.

Как бы то ни было, начиная с того момента, как Нора и Дитер подали заявление о регистрации брака, приезжая в Ленинград, Дитер останавливался у нас в доме, а позднее и просто жил у нас, благо габариты квартиры это позволяли, а все административные препоны он сумел урегулировать по своим каналам.

Его присутствие было не особенно заметным из-за его необычайной деликатности, но самым удивительным было то, что и Нора становилась менее заметной в то время, когда Дитер находился у нас в доме, она словно делалась если не прозрачной, то менее плотной и ощутимой. Во всяком случае, они никогда не жаловались на тесноту, а проблема их жизненного пространства если и существовала, должна была разрешиться сама собой, ибо сестра моя собиралась в конце концов уехать в Мюнхен вместе с Дитером. Вначале он приезжал почти каждую неделю, обычно на выходные. В один из вечеров они обязательно ужинали с родителями, в другие – либо ходили в театр, либо направлялись в «Асторию» по засыпанному сырым