Музейная крыса - Игорь Гельбах

волновала идея достижения определенной степени независимости от общества, в котором он жил. После возвращения из лагеря, куда он попал вскоре после окончания пединститута за спекуляцию иконами и антиквариатом, круг его интересов расширился, распространившись и на современную живопись.

Большую часть времени проводил он в мастерской на Загородном проспекте, оформленной на имя одного из старых своих друзей, любителя антиквариата и специалиста по изготовлению и реставрации театрального реквизита. Последнее направление деятельности понималось широко и включало в том числе реставрацию икон и тех или иных произведений живописи, появлявшихся в поле зрения друзей или, вернее, компаньонов. Сведения о текущих ценах на антиквариат, иконы и живопись на Западе узнавал он из каталогов, доставляемых из европейских столиц выезжавшими в Европу спортсменами.

5

Через некоторое время после встречи с Лец-Орлецовым на Большой Конюшенной я познакомился и с его компаньоном Борисом Крейслером.

Было во внешности этого крупного темноволосого мужчины нечто решительно чуждое северным широтам. Чем-то напоминал он персонажей с фаюмских портретов, была в его взгляде и облике какая-то южная завершенность. Родился и вырос он в Апраксином дворе, был бледен, но при этом производил впечатление человека физически здорового, с абсолютной уверенностью распоряжавшегося своим телом, а в карих еврейских глазах его, окруженных темными веками, мелькала тень настороженности, оставшаяся, возможно, со времен, когда он работал в цирке ассистентом укротителя медведей. Его отец вернулся с войны с укороченной ногой, работал закройщиком в ателье на Сенной площади, портняжничал на дому и, по мере того как сыновья подрастали, пытался обучить их своему ремеслу. Сыновей, однако, больше притягивала улица, подворотни, драки, портвешок и девки.

Кое-как они все же заканчивали школу, начинали работать, затем уходили в армию и, вернувшись оттуда, выбирали каждый свою дорогу. Старший стал автомехаником и, эмигрировав в свое время по еврейской визе, обосновался где-то в Голландии; средний, неплохой боксер, вступил в партию еще в армейские годы, затем закончил торговый техникум и подвизался в торговле, а Борис, уйдя из цирка, где он проработал несколько лет, устроился снабженцем при организации, занимавшейся ремонтом и реставрацией сооружений Свято-Троицкой Александро-Невской лавры. Вскоре завелись у него деньги, и, следуя советам друзей, он стал ездить по деревням Северо-Запада, скупая сохранившиеся у прихожан иконы северного письма.

Обращаясь к событиям того времени в своих написанных через много лет «Заметках», Андрей пишет, что отношения Лец-Орлецова с Крейслером были, по-видимому, чисто деловыми. Писал он и о том, что Лец-Орлецов признавал несомненные деловые способности Крейслера, но относился к нему с некоторым презрением. То было презрение «сверхчеловека» к «человеку», то есть существа, отрефлексировавшего, согласно его собственным представлениям о себе, кое-какие положения и пришедшего к определенной системе воззрений и ценностей, к человеку, не наделенному даром рефлексии, а движимому скорее инстинктом, жаждой наживы и некритически усвоенным кодексом поведения породившей его среды.

Что до моих собственных воспоминаний, то, помню, Андрей не раз говорил, что Крейслер в живописи практически ничего не понимает, коллекция его почти вся состоит из работ художников в лучшем случае второго круга или приличных копий и занят он в основном тем, что покупает все, что можно купить, и перепродает все, что можно продать. «Да и что, собственно, ожидать от человека из такой семьи? – сказал мне Андрей однажды. – Ему ведь следовало быть биндюжником. Господи, с кем только не приходится общаться!»

Как-то раз Крейслер удивил Андрея, появившись у него в мастерской с графическим листом, который он, похоже, принимал за подлинник Кандинского.

– Это подлинник? – спросил он у Андрея.

– Похоже, и даже очень, – ответил ему тот.

– Ну а здесь? Бумага? Чернила? Краски? – продолжал настаивать Борис.

– Все похоже, и даже очень, – повторил Андрей.

– Так значит?.. – спросил Крейслер.

– Ничего это не значит, – жестко сказал Андрей, – дайте мне старую бумагу, старые чернила и краски, и я вам сделаю таких Кандинских, что и Русский музей не отличит.

Сначала Крейслер не понял его. Андрей, надо сказать, хорошо знал, о чем говорил. Ему не раз предлагали «сделать Кандинского», но Андрей всегда отказывался: «Копии – это одно, а подделки – совершенно другое. Вся римская скульптура – это копии греческих мраморов».

Мысль эта Крейслеру понравилась, и много позднее я узнал, что серию поддельных графических работ Кандинского он все-таки приобрел. То, что работы были поддельными, его не волновало, его волновала цена. «Все имеет свою цену, и подделки тоже, – говорил он. – Если есть рынок подлинников, то должен быть и рынок подделок».

Андрей считал, что Крейслер, никогда ни на секунду об этом не задумываясь, на самом деле интуитивно тяготел к обладанию понятными и интересными для него объектами и стремился умножить их число. Он любил деньги, женщин, детей, собак, еду и комфорт. При этом Крейслер не курил и не пил. Это был человек минуты или даже мгновения, у него был замечательный, интуитивный нюх на выгодные ситуации и абсолютное нежелание отягощать свою жизнь какими бы то ни было запретами или ограничениями. Пожалуй, он мог бы служить живым воплощением гедонизма. Ему нравилась идея большой семьи, она сочеталась с его купеческим размахом, сервизами, тортами, щедростью по отношению к шлюхам и любовью к собакам. Ему нравилось собирать большие компании и окружать себя людьми, которым он так или иначе помогал.

Его вторая жена, бывшая манекенщица, которую он не раз поколачивал, родила ему сына, которого Крейслер любил. Раз в неделю он приводил домой сына от первого брака. «Братья должны общаться», – говорил он. Вальяжный, обходительный и по-своему неотразимый – и зимой, в дубленке, когда наводил на мысль о лихом ямщике, и летом, когда появлялся на публике в белом костюме и чем-то напоминал Шаляпина с коровинского портрета, – Крейслер был по-купечески уверен в возможности купить и продать все что угодно и отличался ярким, хотя и поверхностным юмором.

«Прыгай, я договорился!», «Любой кивок принимаю за согласие!» и, наконец, «За все плачу в тройном размере!» – любил произносить он в тех ситуациях, когда применение этих фраз казалось ему уместным.

Естественно, трудно было даже вообразить его принадлежащим к числу друзей или приятелей Лец-Орлецова, хозяина известного питерского салона. Впрочем, сотрудничество их продолжалось недолго, в какой-то момент между ними начались разногласия, связанные, видимо, с их человеческой несовместимостью, и вскоре после того, как они поделили между собой все приобретенное в пору совместной деятельности, Крейслер подал на выезд из страны по «еврейскому» каналу. Он собирался доехать до Вены, а оттуда перебраться в Голландию, где лет за десять до этого обосновался его брат, у которого, по слухам, хранилось несколько принадлежавших Борису полотен.

Вот, собственно, и все, что собирался я для начала рассказать о Крейслере, фигура которого займет