Музейная крыса - Игорь Гельбах

– Я пригласил ее выпить в бар, а она обещала, что после этого отведет меня к себе домой. В баре она выпила три дорогих коктейля, а потом пришел инвалид, и она сказала мне, что ему тоже надо выпить, он выпил несколько рюмок водки, а потом она сказала, что для того, чтобы инвалид оставил их в покое, ему надо купить бутылку водки. Потом мы приехали к ней домой, но у нее в одной с нею комнате живет этот инвалид, он уже был там, ее больной брат, и это одна комната… Тогда я взял у нее перстень, потому что она не может отдать мне деньги за водку для инвалида и за коктейли, потому что денег у нее нет.

Между тем девушка продолжала мычать: «Перстенек, перстень мой, пэрстень…»

– Я понял, что ничего не могу для них сделать, и посоветовал им обратиться в милицию, – сказал Дитер.

Глава девятнадцатая. Шанталь

1

Андрей часто появлялся у Лец-Орлецова с самыми разными подругами, облик и манера которых однозначно свидетельствовали о той или иной степени близости к Андрею. Обычно он заходил к Лец-Орлецову, чтобы сыграть с ним партию-другую в бильярд, поскольку в квартире Лец-Орлецова имелась бильярдная с настоящим бильярдным столом, оставшимся со времен совершенно незапамятных. Андрей был неплохим игроком с острым глазом и точной рукой, к тому же заряженной какой-то нервной энергией, трансформировавшейся при необходимости в физическую. Иногда, как и другие, он читал чужие стихи и очень редко – свои. Игре в бильярд он отдавался целиком, как и стихам, что, впрочем, совершенно не мешало ему видеть происходящее вокруг.

Помню, как однажды, едва успев отойти от стола после окончания партии, он влепил пощечину очередной подруге – тощей, похожей на цыганку сильно накрашенной девке – и полез драться с тащившим ее в угол актером. Сложением актер напоминал футболиста, но Андрея это не остановило.

– Ну ты, актеришка, – заорал он на меланхолично глядевшего на него сверху вниз соперника, – хочешь, чтоб я тебя размазал по асфальту?

Актер поглядел на него серьезнее, казалось, он только сейчас обнаружил факт существования Андрея и решал, стоит ли отреагировать на создавшуюся ситуацию. Он смотрел на Андрея так, как смотрят на докучливую муху, перед тем как ее уничтожить, не испытывая при этом ни малейшего сомнения в этической стороне вопроса. К счастью, мне удалось его остановить. Актер, который уже схватил Андрея за лацкан пиджака и держал на расстоянии вытянутой руки, усмехнулся и разжал кисть. Андрея утащили в сторону, а я отвел актера к столу с закуской, и мы выпили. Через несколько минут Андрей ушел вместе со своей подругой. Та была почти счастлива.

Как-то раз он появился у Лец-Орлецова с Шанталь, которая позднее стала его женой. Я хорошо запомнил тот вечер. Запомнил и строки из его шутливого стихотворения, посвященного ей:

Шанталь смуглее Эрмитажа,

Темнеют волосы у плеч…

Думаю, он имел в виду те нижние, погруженные в полутьму этажи музея, где хранятся саркофаги и мумии. По его словам, верхний этаж с итальянцами и французами был полон света, так ему казалось. Что до Шанталь, то в ней и впрямь было что-то египетское, темное и древнее. Причем называл ее Андрей не иначе как арлезианкой. Это была смуглая, стройная и худая женщина, моложе Андрея и выше его ростом.

Впервые он встретил ее у себя дома. В квартиру на Большой Конюшенной привела ее Агата, под руководством которой Шанталь проходила стажировку в университете. День был холодный, сырой, Агата сразу поставила чайник на плиту и позвала Андрея, курившего у себя в комнате, пить чай. Тот нехотя поднялся из старого, когда-то обитого черной кожей кресла и направился в гостиную, где Агата уже разливала чай в фарфоровые чашки.

Замерзшая Шанталь продолжала стоять, держа руки в карманах длинного темного пальто с квадратными плечами, шея ее была обмотана длинным шарфом. Ни шапки, ни шляпы у нее, по-видимому, не было. Вытащив наконец руки из карманов, Шанталь принялась растирать их. Вскоре она расстегнула пальто, но, не сняв его, села в кресло и, спросив разрешения, закурила. В наступивших сумерках желтоватое пламя зажигалки осветило ее лицо, руку и профиль, когда она оглянулась в поисках пепельницы. После некоторой паузы она спросила Андрея, чем он занимается.

– Я художник, – ответил тот и, немного помолчав, с ироничной улыбкой поинтересовался: – А у вас во Франции художники есть?

– Народные? – уточнила молодая женщина, также улыбаясь. Говорила она по-русски с приятным акцентом и, казалось, понимала, что вокруг происходит. Интересным было и то, что каждое слово звучало чуть-чуть отдельно от другого.

– А где вы родились? – поинтересовался Андрей.

– В Ницце. Оттуда и интерес к русскому языку. Там, возле русской церкви, я впервые увидела «белых» русских. А потом я узнала, что есть и «красные» русские. Позже я поинтересовалась, а есть ли «черные» русские.

Однажды, поглядев на нее, Андрей схватил меня за руку и спросил:

– Ну как, нравится она тебе?

Черные волосы Шанталь были коротко острижены, а открывавшийся из-под набегавших волос лоб переходил в прямой, почти без переносицы нос. Темные зеленоватые глаза с кошачьими коричневыми точками спокойно и даже сонно смотрели на мир, но стоило ей заговорить, как это ощущение исчезало.

Я кивнул.

– Да, совсем необычный для нас тип красоты…

– Да, да, арлезианка, – сказал Андрей, – «Ночной Гаспар» и все такое… Ты даже представить себе не можешь, что она со мной делает. У меня такой женщины никогда еще не было, безумие какое-то, сарацинка.

2

Вскоре после того как Андрей и Шанталь поженились, он подал документы в ОВИР на выезд во Францию. Разрешения пришлось ждать около года, что по тем временам казалось вполне допустимым сроком.

– Вот видишь, – сказал Андрей, – они меня с удовольствием отпускают, потому что верят в любовь и не хотят увеличивать число говорящих по-французски людей в нашей стране. Никто даже и не предлагал мне, чтобы Шанталь переехала сюда.

– Да нет, они просто не хотят увеличивать число наших сарацинок, – ответил я.

– А я думаю, что они будут рады, если в Питере станет на одного художника меньше, – сказал он.

Накануне отъезда Андрей был до чрезвычайности занят самыми разнообразными делами: те работы его, что он собирался вывезти, пришлось сфотографировать, а затем составить перечень. Далее ему следовало представить эти работы комиссии Министерства культуры, с тем чтобы получить разрешение на их вывоз, затем заплатить солидную сумму государству в качестве компенсации стоимости вывозимых работ и наконец приобрести то, без чего он не смог бы начать работать