Развод - Сьюзен Таубес

выражал опасение, что ее мать умерла или попала в концлагерь, или прячется, голодает, как знать, всё это ужасно, ужасно, — пожалуй, Софи по-прежнему представляла, как ее красавица-мать гуляет по городу, которому бомбежки лишь добавили очарования, а невзгоды сделали краше.

В 1951 году мать перебралась в Америку, возможно, в надежде вновь сойтись с бывшим мужем. Этого не случилось. Отец Софи, хоть и заботился о благополучии бывшей жены, тем не менее не выносил ее, она же, в свою очередь, терпеть не могла его постоянных придирок и раздражения. Он не разрешил ей навестить его в Гарфилде. Оставались лишь ритуальные встречи и междугородные звонки раз-другой в год. Но его мучила отчужденность между матерью и дочерью. Он желал, чтобы Софи поддерживала отношения с матерью хотя бы из вежливости.

— Ты видишься с матерью, пусть иногда? Вы общаетесь? — беспокойно допытывается отец.

— Она приезжала повидать детей на День благодарения. У нее все в порядке.

Отец успокаивается и прекращает расспросы.

На вечерних прогулках он рассказывает, как служил. Софи слушает с завистью. Это единственная пора его жизни, о которой он любит рассказывать.

— Тебе на войне жилось замечательно, — замечает она.

— Это правда, — соглашается он. — Но я и не убивал.

Он осуждает насилие. И вновь поднимает старый вопрос:

— Так ли нужна война? Найдут ли когда-нибудь люди другой выход агрессии? Вряд ли, — размышляет он вслух и не без удовольствия представляет возможное уничтожение человечества. — Бог совершил большую ошибку: ему следовало остановиться, когда он создал растения… — И пылко, с жалостью к Богу, чья скорбь из-за неудавшегося эксперимента наверняка во много раз превосходит его собственную, восхваляет деревья.

Тем же вечером, сидя в приемной, они смотрят старые фотографии, которые отец хранит в серебряной шкатулке. Снимков более сотни, одни сделаны в Сербии на фронте, другие в Будапеште — в купальнях, на улицах, в ресторанах, комнатах и садах, в Будапеште и Вене, Париже, Нью-Йорке; семейные фотографии, старейшие — годов 1860-х, на них Шимон из Нитры, величественный, в меховой бекеше с воротником, с изящной раздвоенной бородкой, сидит, как принц эпохи Возрождения, положив руку на увесистый том, что покоится на его коленях, лицо с надменными скулами и изогнутыми бровями выделяется на темном фоне безусловно, абсолютно. На другой фотографии, снятой через полвека, Моше Ландсманн сидит за письменным столом в своей будапештской квартире; на нем серый костюм и галстук, светлая бородка подстрижена коротко, он голубоглазый блондин, внешность невыразительная, но приятная, кроткое лицо с тенью вымученной улыбки невозмутимо. Фотографии ее отца — бравого усача-провинциала, молодого военного, циничного психоаналитика, счастливого деда; ее мать в различных обольстительных позах; царственная красавица Рахиль в высоком кружевном воротнике и две ее дочери, все сгинули в Аушвице. Дядя Йошке (бездельник) в Вене, стоит, неловко вытянувшись во фрунт, в полосатом костюме, точно чикагский гангстер. Еще романтичные снимки мечтательных юных дев.

— Это мать? — дивится Софи; на фотографии, подписанной на обороте именем ее матери, сидит в задумчивой позе застенчивая девица с длинными волосами.

— Да, так она и выглядела, — с неожиданным чувством подтверждает отец. — Так она и выглядела, когда я на ней женился, — вздыхает он и торопливо прячет снимок в шкатулку; Софи обидно, что он не желает вспоминать о ее матери в ту пору, когда он любил ее, до того, как она превратилась в мнимую femme fatale с поздних фотографий.

— И что случилось? — спрашивает Софи.

— Она стала совсем другой, — недоуменно отвечает отец. — Она изменилась… — и решает не продолжать разговор на эту болезненную тему.

Половина одиннадцатого, замечает отец, пора спать.

Софи наблюдает, как он проверяет холодильник, составляет список покупок на завтра.

— Ты ляжешь внизу? — спрашивает он. Прежде чем отойти ко сну, ему хотелось бы погасить везде свет. — Чем ты займешься? — спрашивает он. — Если будешь что-то делать на кухне…

— Ты деспот, — перебивает Софи, — ты это знаешь?

— Знаю. — Он улыбается. — Я рад, что ты наконец осознала… — добавляет он напоследок.

Будь у него сын, отец вел бы себя иначе; в просперо и вздорных лиров превращаются отцы дочерей, а не сыновей. Будь у него сын… размышляет она.

Дом угнетает, призрак его окружает ее, давит всё тяжелее; она растворяется в этом призраке. Ее самой, в юности в доме отца? Но она вовсе не чувствует себя юной. Эта тень — ее отсутствующая мать, чье место ей надлежит заполнить. Отсутствующая мать, чье отсутствие никогда не обсуждали.

В этом доме обитает призрак ее матери — той молодой женщины, какой мать была до рождения Софи, той, чью судьбу она повторяет, очутившись в таких же обстоятельствах, судьбу молодой женщины, жившей с мужчиной, у которого не было на нее времени, который не относился к ней всерьез, шутил о сексе и оскорблял ее своим безразличием. Призрачное присутствие женщины, которую отец осуждал, жены, которая не оправдала его ожиданий и лишилась своего места, было сильнее всего, что девушка помнила о своей матери или каким могла бы вообразить ее нынешнее существование; призрак оказался сильнее девушки. В доме ее отца в Гарфилде жила не она, а призрак ее матери, попранный, запуганный, затаившийся, спрятавшийся под маской молоденькой девушки.

Они идут по Клинтон-авеню. Сегодня днем Софи уезжает; отец мрачен, жалуется на то, что она совсем не интересуется психоанализом и они редко видятся.

— Я потерял дочь, — говорит он сам себе.

— Как психоаналитик, ты должен понимать, — возражает Софи, но он качает головой. Взгляд его говорит обо всем.

— Я же здесь, я приехала, — вновь пытается она, но слабость ее протеста лишает ее решимости. Домой они возвращаются молча. Она решила бросить свою хронику. Реб Шимон из Нитры наблюдает за птицами, юный Моше Ландсманн едет на поезде в Паздич объясниться с родителями, парочки гуляют по corso еще до ее рождения, Роза и Рудольф, Камилла и граф Чаба-Чаба, все они персонажи утраченной книги, из которой уцелело лишь несколько случайных страниц. Отец и дочь шагают бок о бок, их слова и молчания будто оказываются в мертвой зоне, они тоже персонажи книги.

— Что за книгу ты пишешь? — спрашивает отец в аэропорту. Они приехали на час раньше; она сдала в багаж чемодан, наполненный в основном медными кастрюлями и сковородками «Пол Ревир» — свадебными подарками, которые отец хранил, пока она путешествовала. Они прогуливаются по аэропорту — до выхода на посадку и обратно в зал ожидания.

— Это не то чтобы художественная литература, — объясняет она, — тебе должно понравиться…

Но отец, не дослушав, нетерпеливо перебивает ее байкой венгерского юмориста Каринти[78]. Отец пожимает плечами, оба смеются.