Развод - Сьюзен Таубес

по Клинтон-авеню, он говорит, она молчит. Так было и в годы войны, и когда она вернулась из колледжа, и после ее замужества; одни и те же истории, одни и те же вопросы к ней, к себе, к жизни. Те же унылые автостоянки, слишком пестрые рекламные щиты над двух- и трехэтажными каркасными домами с битком набитыми хламом витринами магазинов, на которых мигают неоновые вывески.

— Я видел, как мать вкалывает от зари дотемна, вкалывает ради девятерых детей. А зачем? Неужто оно того стоило? Стоило ради этого рождаться? Для нее? Для меня? Я как-то ей сказал с глазу на глаз: «Могла бы меня пропустить». Но тогда не было бы тебя. И что с того?

Это могло быть и десять, и пятнадцать лет назад. Это не сейчас. Это в книге. Отцовские разговоры с самим собой всегда напоминали непонятный обряд, в котором она ничего не смыслила, но тем не менее участвовала.

Когда она в войну хаживала с отцом вечерами по Клинтон-авеню, он спрашивал:

— Ты можешь себе представить, чтобы тебя выдали за незнакомца, с которым до свадьбы ты не перемолвилась словом, а потом дети, один за другим, — что бы ты делала? — сдержанно допытывался он. — Ты можешь представить себе, чтобы ты… — продолжал он сперм о своей матери, потом о Софи и ее матери. Часть долгого монолога, который Софи никогда не прерывала и который не отвечал на ее вопрос, а вырастал из отцовской душевной тревоги — за родных, оставшихся в Будапеште, за будущее дочери, — вырастал из страха, что дочь выйдет замуж и позабудет о нем; и начинался, и заканчивался разговор Аушвицем.

Из сумбурных рассуждений отца Софи ухватила сказку: прекрасную и загадочную историю девушки, вышедшей за человека, которого выбрал ее отец, за незнакомца из другого города; брак, устроенный на основе проповеди.

— Он мечтал не об этом. — Отец вновь рассказывает ей историю, как ее дед стал главным раввином Будапешта. — Он не планировал становиться раввином. Он из зажиточной семьи, прочие его родственники торговали, занимались финансами, управляли поместьями; он получил светское образование. Молодые люди из ортодоксальных еврейских семей, преуспевшие в изучении Талмуда, потом нередко осваивали какое-нибудь ремесло.

— Почему же он стал раввином, если сам не хотел? — спрашивает она.

Отец ее лишь вздыхает и отмахивается беспомощно — наверное, так когда-то отвечал и его отец.

О какой именно жизни мечтал ее дед до судьбоносной встречи с дочерью Шимона из Нитры и решения жениться на ней, отец не говорит. Неизвестно, о чем он думал в поезде до Галанты или когда ехал обратно в свой родной Паздич попрощаться с родителями; известно лишь, что жизнь не оправдала его ожиданий.

— Он мечтал не об этом, — повторяет отец.

Вернувшись домой, она перебирает стопку бумаг, которую отец принес с чердака. Генеалогическое древо. Пожелтевшие вырезки из газет: некрологи Моше Ландсманна. Научно-популярные статьи о психоанализе, которые ее отец писал для будапештских газет — о еврейских обрядах, фригидности, потенции, о том, почему сосут большой палец. Вещи, которые ни для кого не имеют ценности, но которые он тем не менее привез с собой через океан и хранил все эти годы.

— Для тебя? Для моих внуков? — спрашивает он перед сном. — Пожалуйста, реши, нужно ли тебе что-то из этого.

История о браке, думает она, сидя в отцовской приемной. История об истинном браке, рассказанная сыном, рожденным в этом браке, своей дочери-подростку; та всегда слушала ее со смесью ностальгии, равнодушия и досады, полагая, что эта история не имеет к ней отношения, с ней такого и не случилось бы, но все же жалела, что не родилась в этом другом мире, где отец взял и выдал дочь замуж, вот как выдали ее бабку; Софи понимала, что ей такой не бывать, и злилась, что ей в этом отказано, поскольку мир изменился, причем изменился еще в дни молодости ее отца, когда ее и на свете не было, и она — продукт этой перемены, дочь отца, порвавшего с традиционным укладом своих родителей, отца, для которого собственный брак был проблемой или шуткой, который привез ее в Америку, где она порвала со своим будапештским детством, где корни не связывали ее ни с людьми, ни со страной, потому что Америка — лишь этот жесткий тротуар, существующий для того, чтобы, от него оттолкнувшись, творить собственную правду, и к лучшему, хотелось ей верить в юности, поскольку это, по сути, ее судьба; но все же она пребывала в смятении и, слушая отца, никак не могла решить, в чем заключалась эта перемена, силилась осмыслить ужас того, что ее бабкам, дедам и поколениям их предков довелось испытать в юности и что тем не менее придавало их жизни смысл, тайну и чистоту; ныне от этого отказались бесповоротно, упразднили во имя прогресса, разума и просвещения. Но что это все-таки было? Реальность всегда сводилась к улицам Гарфилда, к рассказам отца-психоаналитика о религиозном детстве в Галанте и к ее неспособности ощутить ту жизнь, которую он описывал, соприкоснуться с нею, к бесполезности этой жизни для нее, ведь ей отец такого детства не обеспечил, что проку теперь рассказывать ей об этом на Клинтон-авеню?

Софи смотрит на генеалогическое древо, лежащее перед нею: оно начинается с некоего Иокаба, родившегося в 1730 году в городишке Середь. Древо чертили разные члены клана Ландсманнов — до того, как в 1939-м братья уехали в Америку; ее двоюродный брат Тибор, борец за независимость, бежавший из Венгрии, недавно сделал копию с этого документа и раскрасил разными цветами уже восемь поколений семьи. Так странно видеть на этом древе имена Джошуа, Тоби, Джонатана, детей Софи и Эзры.

Считая с нее самой и до седьмого поколения, должны были пересечься жизни двухсот пятидесяти двух мужчин и женщин и состояться сто семьдесят шесть бракосочетаний, чтобы на свет появилась Софи. Из этих ста семидесяти шести браков все, кроме одного, были заключены в соответствии с религиозными традициями. Какими бы ни были слабости тех, кто вступал в брак, как бы ни были глупы или откровенно эгоистичны отцы, устраивавшие эти браки, как бы ни были несчастливы эти пары, Софи всегда поражала несомненная действенность этих союзов. Что же до брака ее родителей, он ей всегда представлялся ненастоящим.

История о браке, думает она, сидя в приемной отца: ошибочная женитьба Рудольфа Ландсманна на Камилле Риппер, как казалось их дочери, и собственный брак Софи через несколько лет после Второй мировой войны в Нью-Йорке, брак, который