Развод - Сьюзен Таубес

отца назвали флигель недавно построенной психиатрической лечебницы, и рассказчице надо лететь в Гарфилд на церемонию открытия и торжественный ужин. Отец попросил ее приехать днем раньше и провести с ним выходные. Как тут откажешь?

Он звонит уточнить время ее приезда, волнуется, извиняется:

— Я понимаю, тебе это некстати и в тягость, — говорит он. — Ты же знаешь, как я отношусь к общественным торжествам. Но порой приходится снисходить к чужим слабостям…

Она уверяет, что ему не о чем беспокоиться, и пусть в других ситуациях он не может рассчитывать на нее как на дочь, она понимает, что требуется от нее в торжественных случаях. Не явиться на подобное мероприятие просто немыслимо.

— Вот и я так думаю, — произносит он с удовлетворением и уточняет: — Ты получила мое письмо? Я написал длинное письмо с ответами на твои вопросы. Завтра должно прийти. С чего ты вдруг этим заинтересовалась?.. Я мог бы рассказать много больше. Но ты ведь скоро приедешь.

* * *

ТЫ СПРАШИВАЕШЬ, как справлялась моя мать в Галанте. У нее было двенадцать детей. Двое умерли. Она или ходила беременной, или кормила грудью. Так что менструации у нее были редки. После родов мать лежала в постели не больше дня. Вставала и бралась за дело. А когда приходили гости, быстро прыгала в кровать и принимала поздравления.

СЛУЧАЙ С ЯБЛОКОМ

Мать приготовила нам с собой завтрак в школу. Мы стояли у двери, собирались идти в школу. Передо мной были два или три брата. Мать вручила каждому из нас по пакету. Я стоял последним. Мать подошла ко мне и дала мне яблоко, чего другие не получили. (Фрукты были редкостью.) Остальные заметили, и нам с мамой было неловко. Все мои братья — те, что были передо мной, — меня ненавидели, хотя и не показывали этого. Только мои догадки. Я был средним. Старшие пытались мною командовать, младшие — помыкать. Все ко мне приставали. Я воевал и с теми, и с другими. Я держался особняком, но я был сильнее. («Der Starke ist am mächtigsten allein»[75] — Фрейд о себе, цитируя Гёте.)

СМЕРТЬ МАЛЫША САМУИЛА

Было мне года два или три. У меня был прелестный младший братишка, я любил его больше всего на свете. Он заболел. Тогда еще не было сыворотки от коклюша и дифтерии, не было антибиотиков. Самуил умирал. Его положили в мастерской в деревянную колыбель. В мастерской собрались люди. Как водится, читали псалмы. Моя мать и две сестры стояли там же, бок о бок. Старик-еврей держал у губ Самуила гусиное перышко, чтобы поймать тот миг, когда перышко уже не шелохнется от дыхания Самуила. Внезапно старик воскликнул: «Шма, Исраэль!» («Слушай, Израиль!»): это значило, что брат мой скончался. Я незаметно для прочих наблюдал за происходящим. И чувствовал, что жизнь невозможна, горька, что опасности велики, что все эти люди могли бы и постараться не дать моему любимому младшему брату умереть.

Я проводил все время с другими мальчишками во дворе синагоги, в котором жила наша семья. Дважды в день ходил на богослужение. В синагоге всегда горел неугасимый светильник. Огонек мерцал. Мне говорили, что в здании синагоги обитают духи усопших и, когда живые приходят молиться, духам усопших надо напомнить, что живые идут на службу и духи должны удалиться. Встречаться тем и другим не положено. Поэтому я следовал за шамесом, синагогальным служкой, обязанным, помимо прочего, отпирать дверь синагоги. Дверь была тяжелая, толстая. У шамеса был большой ключ. Он стучал в дверь тяжелым ключом, напоминая, призывая духов уйти. От этих стуков в двери образовалась вмятина. В синагоге было особое кресло, на котором делали обрезание. Крайнюю плоть складывали в коробочку, крепившуюся сзади на спинке кресла. Мы с мальчишками как-то раз залезли в эту коробочку и разбросали по полу иссохшую крайнюю плоть.

КАК СТАРУХИ В ГАЛАНТЕ МОЧИЛИСЬ НА УЛИЦАХ

Я часто наблюдал следующую сцену. (Общественных туалетов в Галанте не водилось, помочиться можно было разве что дома.) Две женщины — всегда это были женщины — при встрече останавливались на улице поболтать. А когда расходились, на месте, где они стояли, оказывалась лужа. Прежде там было сухо. И уже много позже, учась в медицинском, я понял, что старухи могут проделать это, (особо) не замаравшись. (Женщины тогда носили длинные платья.)

КАК МОЙ ОТЕЦ ХОДИЛ ИЗ ДОМА В СИНАГОГУ

Молиться он начинал, выходя из дома в синагогу. И молился, пока не усаживался на свое почетное место в синагоге. Никто не осмелился бы ему помешать. Уходя из синагоги, отец останавливался поболтать с кем-нибудь из общины. И в такие минуты был подобен королю. (Нынешние раввины из реформистов не брезгуют и обменяться сальной шуткой с членами общины.)

МОЙ ДЕД, ПРОСЛАВЛЕННЫЙ РЕБ ШИМОН ИЗ НИТРЫ

Деда я не застал; он умер вскоре после моего рождения.

После него не осталось никаких сочинений, но в нашем доме часто повторяли следующие хохме (мудрые изречения). Когда к деду приходили ученики с вопросом, что нужно, чтобы жить счастливо, он отвечал: «Аид золль ман зайн унд аппетит золль ман хабен» («Быть евреем и иметь хороший аппетит»). Не понимаю, как гои могут быть счастливы, говаривал дед: гои ведь не едят кошерного и не накладывают тфилин (филактерии).

Птиц дед тоже не понимал. Наблюдал из окна кабинета, как птица порхает с ветки на ветку, отдохнет немного и летит на другую ветку. И чего ей не сидится на месте, чего она скачет с ветки на ветку?

ВОЗВРАЩАЯСЬ К ДОВЕРИТЕЛЬНОМУ РАЗГОВОРУ

Было мне лет восемь. Мальчишки обсуждали, вступают ли их родители в половое сношение или нет. Мы решили, что наши родители не вступали в половое сношение, чтобы нас зачать, а все остальные родители — вступали.

МОИ ПЕРВЫЕ ДЕНЬГИ

Было мне года четыре, может, лет пять, когда отец разрешил мне поработать на складе пиломатериалов, раскладывать гонт. Мне дали аж три монетки. На одну я купил красную сахарную дудочку в тоненьком фантике, к ней прилагалось колечко. Фантик я спрятал, колечко надел на палец, в дудочку подудел да и съел ее. На вторую монетку я купил на рынке канталупку размером с кулак и сожрал ее втайне от всех. А третью монетку отложил на будущее.

ИЗ-ЗА ЧЕГО ОПОЛЧИЛИСЬ НА МОЕГО ОТЦА

Община Галанты сетовала на то, что отец мой получил, помимо прочего, светское образование. Дикари, чего уж. Они утверждали, что мой отец не настоящий раввин, потому что