Двадцать два несчастья – 4 - Данияр Саматович Сугралинов

было сказать, что она брошенная жена с ветвистыми рогами, почти как у самок северных оленей карибу. Каждая деталь кричала о том, что женщина ступила на тропу войны и кое для кого эта вечеринка может закончиться не очень радужно: серьги-динги, те самые «неровные круги» из белого золота, что стоили примерно как годовой бюджет Девятой городской больницы; браслет в виде шипа; клатч из панциря игуаны; нюдовый макияж, где ярко выделялись губы цвета замерзшей клюквы.

Невольно я посочувствовал ее теперь уже бывшему мужу.

— Ну как тебе, Сережа? — лукаво спросила она, пряча усмешку.

— Неплохо, — вежливо кивнул я.

— Всего лишь неплохо? — Ее тщательно выполненная бровь переломилась вверх, выражая крайнюю степень удивления, а стоящие неподалеку две светские львицы недоуменно переглянулись и поджали несоразмерные чертам пухлые губы.

Одна из них, видимо, подруга, в полупрозрачном длинном платье из микроскопических кристаллов, решила прийти на помощь:

— Хороший какой костюмчик, — делано-равнодушно заметила она, обращаясь ко второй даме. — У моего дедушки тоже такой когда-то был.

— Как-то очень знакомо выглядит этот костюм… — задумчиво произнесла какая-то дама лет под шестьдесят и задумалась.

Я немного смутился и красноречиво посмотрел на Алису Олеговну. Та вспыхнула и торопливо сказала:

— Сергею незачем демонстрировать свою значимость костюмом. Он очень перспективный врач-хирург. Спас сотни жизней.

— Хирург? — поджала губы вторая и сообщила взъерошенной пальме в красивой кадке: — Вроде скорую не вызывали. Кому-то из гостей стало плохо?

Все вопросительно посмотрели на пальму, но та не ответила. Я знал, что это растение называется пальма Арека. Или, другими словами, хризалидокарпус. Но также точно знал, что пальмы не разговаривают, так что, вполне возможно, вопрос был адресован мне, как врачу. А смотрела она мимо, потому что ее глаза, ощетиненные длинными тяжелыми веерами ресниц, просто не поворачивались столь быстро, как ей бы хотелось. Но ответить я не успел, так как первая подруга посмотрела на меня и с радушной доброй улыбкой язвительно спросила:

— А вот как вы считаете, Сергей, ваш коллега Гюнтер фон Хагенс…

Но завершить вопрос ей не дала Алиса Олеговна, которая торопливо схватила меня под руку и потащила куда-то вглубь со словами:

— Ой, девочки, еще успеете наболтаться, а сейчас я хочу Сереженьку с советом директоров познакомить.

Мы нырнули в нишу из черных зеркал и матового белоснежного каррарского мрамора, проскочили две какие-то загадочные скульптуры из хромированной стали, которые медленно вращались и тягуче-муторно пощелкивали. Одна изображала ленту Мебиуса, а может, изможденного ленточного червя. Почему-то я склонялся к мысли, что это все-таки небезызвестный гельминт под названием «бычий цепень». Вторая была просто как шар. Без всяких подвохов и скрытых намеков.

— Садись! — велела Алиса Олеговна и первой тяжело плюхнулась на белый кожаный диван-пуф причудливой биоморфной формы, похожий на каплю.

Мне же оставалось сесть на стеклянный стул в виде вздыбленной друзы кристаллов, который был напротив. Но делать это я поостерегся и покачал головой:

— Лучше постою.

Алиса Олеговна воровато заозиралась и сбросила хрустальные туфельки на высоченном каблуке.

— Какой кайф! — простонала она и с наслаждением пошевелила покрасневшими пальцами. — Вот скажи мне, как врач, Сереженька, как мне до конца этой чертовой пати в таких вот туфлях дотерпеть?

Я посмотрел на багровые пальцы ее ног со вздувшимися пузырями мозолей и заметил:

— Если ты выдержишь до конца, боюсь, начнется некроз, и пальцы придется ампутировать.

Она печально вздохнула и пошевелила ими еще раз.

— Знал бы ты, сколько эти туфли стоят.

— Думаю, много, возможно, и не один миллион, — согласился я и добавил: — Хотя удивлен, что за пытки нужно столько платить. Высокий каблук увеличивает давление на передний отдел стопы в несколько раз. Узкий носок пережимает сосуды, нарушается отток крови. Отсюда отек, покраснение, мозоли. Чем дольше носишь, тем хуже — и к концу вечера боль будет пульсирующая и жгучая, а после того как снимешь, жжение может даже усилиться, потому что кровь резко прильет к сдавленным тканям. Да, до некроза вряд ли дойдет, если только у тебя нет диабета или проблем с сосудами, но вот воспаление мягких тканей вполне реально. Так что, если хочешь сохранить способность ходить завтра, советую сменить обувь на что-то поудобнее.

— Зато ты сам видел, как Есению перекосило от зависти! — радостно хихикнула Алиса Олеговна. — Только ради этого стоило их надеть. А ведь их еще Николь и Эрика не видели!

— Пообещай, что после того, как ошеломишь Николь и Эрику, ты сразу же переобуешься в домашние тапочки? — тоном строгого дядюшки потребовал я, и во взгляде Алисы Олеговны мелькнула признательность.

— Николь — это новая подруга моего бывшего мужа, между прочим. Точнее, любовница, — отстраненно заметила она. — И перед ней я уж точно никогда домашние тапочки не надену.

— Так ты и ее пригласила? — удивился я.

— Ну да! И ее, и бывшего мужа тоже! — широко улыбнулась Алиса Олеговна и обвела рукой цифровую панель на стене напротив, где на фоне черного микрокосма медленно и холодно пульсировали звезды. — Иначе ради чего вот это все? Куча денег на ветер и пытка в тесных туфлях.

— Ради себя? — предположил я.

— Ой, Сережа, я и так прекрасно знаю, кто я и что я, — усмехнулась Алиса Олеговна.

Она со вздохом натянула хрустальные туфли обратно на свои многострадальные пальцы, поморщилась и весело сказала:

— Ладно, передохнули — и хватит! Пошли быстрее! Я обещала познакомить тебя с советом директоров!

Она вскочила, словно только что не страдала от боли, и мы пошли.

Направились мы обратно в футуристическую нишу, но куда-то свернули, продефилировали по коридору, еще раз свернули и очутились в огромном, на весь этаж, зимнем саду со смотровой площадкой, с которой открывался потрясающий вид на ночной город.

Алиса Олеговна потянула меня в глубь группы скульптур из металла и стекла, олицетворяющих собой что-то наподобие растений из фильма «Аватар». На площадке, якобы левитирующей за счет оптического эффекта стеклянной платформы, играл музыкант на электронной виолончели.

Я невольно поморщился: звук был глубокий, мощный, вибрирующий, но абсолютно лишенный каких-либо эмоций и тепла. При этом он обволакивал, словно коконом, и вызывал желание поежиться и заткнуть уши. Даже когда елозят пенопластом по стеклу, и то больше душевности.

В одной из обширных ниш находилась группа из пяти мужчин. Они пили шампанское и что-то тихо обсуждали.

При нашем появлении