Я, Люцифер - Глен Дункан

— Ой, у меня что-то там на плите!

— Ну, тогда ладно. Любимая, ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Да, да, со мной все хорошо. Просто мне нужно идти.

— Ну давай. Я подожду.

— Не надо, я позвоню тебе попозже. Хорошо? Я просто...

— Что?

— Кажется, мне нужно посидеть кое-где.

— Ну хорошо.

— Потом я тебе позвоню. Около одиннадцати?

— Ладно. Хорошо. Я люблю тебя.

— И я тебя люблю, Декалино.

Каждый раз она словно теряла дар речи, собира­ясь сказать ему сладкую ложь (неизменно трогатель­ная и умилительная, она всегда где-то рядом), ложь о том, что у нее на сердце (о, люди, о, сердца!), что непорядочность его слов по радио надломила ее уве­ренность в особенности их отношений. Все это на­поминает ей тот снившийся несколько раз кошмар: Ганн спит рядом с ней и храпит, но, когда она трясет его за плечо и он к ней поворачивается, оказывается, что это вовсе не он, а кто-то совершенно другой — не чудовище, ничего в нем не наводит страх — просто... ужас... неон...

— Деклан?

— Ммм?

— Почему ты говорил все это на радио?

— Говорил что?

Даже неделю спустя мысль об этом разговоре вызывала у Пенелопы ужасное чувство пустоты. Все выводы уже предрешены.

— Эта фигня о твоем тематическом плане, он яко­бы поможет тебе ответить на вопрос, сколько мужчин действительно изменились?

— Я не знаю, что ты имеешь в виду. О чем ты гово­ришь?

Само собой разумеется, все эти разговоры проис­ходили в постели под покровом темноты. Так вы избавлены от того, чтобы наблюдать друг друга ле­жащими, как и Деклан, не понимающий, о чем она говорит (никак не могу вспомнить, кто тогда с ним работал... может быть, Асбиил...).

Пенелопа знает то, что он лежит, и то, почему он это делает. Она стиснула зубы, обуздав отчаяние и избежав необходимости кричать, что он меняется и предает ее.

— Знаешь, интересно как-то выходит. Я прекрасно помню тот наш разговор, ты ведь считал брехней всю эту болтовню о том, что сначала выбирается тема и лишь потом подгоняется под нее сюжет. Тогда ты называл это претенциозным ревизионизмом, добав­ляя, что каждый писатель, если он честен, начинает с характера, ситуации, места или события или, пом­нится, даже обрывка подслушанного разговора.

— Подожди...

— Ты говорил, что все это — дерьмо собачье и что если есть «что-то», то тогда будет и «о чем». Но в то же время ты говорил, что начать с этого «о чем» и попытаться сделать сюжет — это изобретение акаде­мической критики.

— Пенелопа, какого черта ты затеяла весь этот разговор?

— А на радио, видишь ли, ты ясно давал понять, что ты-то как раз и развивал сюжет из темы.

— Я этого не говорил. Разве я такое говорил?

— А разговор тот я запомнила потому, что ты был тогда чересчур воодушевлен. Мы сидели в кафете­рии за дурацким пластиковым столиком с кривым зонтиком...

— Пенни, послушай. Просто...

— И я помню, что этот разговор подействовал на тебя очень возбуждающе. И тебе было совершенно нетрудно произвести на меня впечатление. Я помню это, потому что после я поняла, что...

— Господи боже мой!

— А как ты мог, как ты мог сказать такое о Троллопе?

— Что?

— «Мне помнится, Троллоп сказал, что каждый писатель — это первый читатель собственных произ­ведений...»

— Но это ведь был Троллоп, не так ли?

— Ты пытался казаться похожим на долбаного писаку.

Итак, значимость последнего высказывания и вызванное им обволакивающее молчание удивило их обоих. Разве оно не прозвучало как обвинение? Тем не менее Ганн лежит совершенно спокойно, но его охватывает не то холод, не то жар, что именно он и сам не может понять. Пенелопа лежит на спине, все ее члены закоченели и умерли.

Самое время Ганну (но он об этом не подозрева­ет) повернуться и сказать: «Ты права. Ты совершен­но права. Все это неправда, детище моего «эго», тщеславия, отвратительной лести самому себе и фальши. Я слаб, вот и все. Я постараюсь от этого избавиться. Прости меня». Но его просто сбило с толку и привело в бешенство то, как он выставил сам себя в том свете, который никогда не брал в расчет, это лишило его мужества, и она это видела. Хотя он лежит с ней рядом, ему кажется, будто кро­вать начала раскачиваться из стороны в сторону, и все, что находится вокруг него, исказилось, словно после приема ЛСД, а Пенелопа удаляется от него в бесконечно расширяющуюся пустоту матраса и ока­зывается вне видимости и досягаемости... Он дума­ет о том, что, в конце концов, у него был шанс от­кровенно во всем признаться, но даже сейчас, даже тогда, когда он расстается с ней, расстается с возмож­ностью ее любить, он продолжает считать (и ему вовсе не хотелось быть похожим на писателя), что именно так, именно так все должно закончиться в этом мире...

♦

— Разве ты не должен убивать людей именно сейчас?

— Что ты сказала?

— Коли уж ты Дьявол. Разве у тебя не должно быть чуть-чуть больше дел?

— У меня их и так полно, — сказал я. Было три часа ночи. Возвращаясь в «роллсе» с одной очень закры­той вечеринки в Рассел-сквере, мы с Харриет ехали на другую очень закрытую вечеринку в Мейфэре. Мы проехали мимо киноафиши, на которой красовалось название: «Голос свыше». Я зажег еще одну сигаре­ту. — Ради всего святого, о чем ты? Я занят по горло. Ты видела, какой кусок сценария уже написан? Сцена с Пилатом точно заставит их поплясать в проходах между рядами.

— Я имею в виду, — говорит Харриет, сделав гло­ток, — не стать ли тебе чуть поактивней по части преступлений? «Искуснейший убийца» или что-то в таком духе. Представляю, сколько трупов подобрали бы уже в разных местах лучшие сыщики Скотленд-Ярда.

Не любить Харриет просто невозможно. Она совсем сумасшедшая и испорченная, и ее одолевает скука. Она настоящее произведение искусства. Кро­ме того, любить ее не так уж и бессмысленно: если вы живете на Западе, деньги, которые вы тратите на какой-нибудь товар, возможно, окажутся в карма­не Харриет, а какой смысл класть деньги в карман тем, кто вам не нравится? Многонациональные кон­тролирующие компании (одной из которых так хвастается Харриет Марш перед своими топ-менед­жерами) тоже придумал я. (Но вы хоть раз видели, чтобы