Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

– Госпожа Ульсен. Не волнуйтесь. Ситуация под контролем, – затараторила секретарша. – Ваш сын жив. Временно прерывалась связь. Сейчас она восстановлена. Всё в штатном режиме. Всё в порядке. До связи, госпожа Ульсен.

Однако и на этом связь не оборвалась. В трубке раздался мужской голос – говорил один из тех собеседников.

– Госпожа Ульсен, прошу извинить, – он кашлянул, – за… бестактность. Вы вправе иметь полную информацию. Ваш сын жив. В этом можете не сомневаться. Но он находится в плену. Мы прилагаем все усилия для его скорейшего освобождения. Поверьте. Вот то, что возможно сказать на этот час. Ещё раз извините. Всё будет хорошо. Верю и надеюсь. Точнее, надеюсь и верю.

* * *

Ульяна засобиралась домой. О работе, о заработках не могло быть и речи – всё валилось из рук. Домой! «Хоть на карачках», – твердил Пётр Григорьевич, вот так и она. Дома и стены помогают, тем паче стены родного дома. А ещё Ульяну слёзно потянуло в родной храм – в тихую русскую церквушку, чтобы там, у икон, вымолить своему чаду пощады и спасение.

Балтику Ульяна пересекла самолётом, а из Питера отправилась в свою архангельскую сторону поездом. Колёса стучали заунывную песню. Глядя на белые снега, которые рано меркли под декабрьским небом, Ульяна вспоминала минувшее лето, точнее, канун отъезда сына. Он показал карту, а на ней место, куда предстояло ему отправляться. «Надо же! – задавливая страх, отозвалась она. – Это же места, описанные Гумилёвым. Был такой поэт. Дай вспомню…» Ульяна читала на память стихи, медленно перебирая губами строки, а сердце обмирало, и она боялась только одного – лишь бы не разрыдаться. А здесь, в поезде, ей уже не надо было таиться и сдерживаться. Что предчувствовала – стряслось. Она только отвернулась к окну, которое совсем уже померкло, и стала снова вспоминать памятные строфы. Читала теперь про себя, а огоньки за окном вагона всё размывались и размывались, пока совсем не потеряли очертаний.

Сегодня, я вижу,

особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться

осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озёр.

Вдали он подобен

цветным парусам корабля,

И бег его плавен,

как радостный птичий полёт.

Я знаю, что много

чудесного видит земля,

Когда на закате

он прячется в мраморный грот.

Я знаю весёлые сказки

таинственных стран

Про чёрную деву,

про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго

вдыхала тяжёлый туман,

Ты верить не хочешь

во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу

про тропический сад,

Про стройные пальмы,

про запах немыслимых трав…

Ты плачешь?

Послушай… далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ульяна не отступила и довела стихотворение до конца, словно исполнила некий обет. Но странное дело, дважды сбивалась на одной и той же строке. Вместо «изысканный» твердила «пленительный» и ничего не могла с собой поделать. Потому что так наставляли колёса:

пленительный бродит жираф…

пленительный бродит жираф,

пленительный бродит…

34

Мобильник тоном перегруженного трансформатора проуркал сообщение. Оно, скорее всего, поступило с номера сына. Однако Ульяна не торопилась его открывать.

Когда такое произошло через день после разговора со штаб-квартирой Иностранного легиона, она аж вскрикнула. «Серёженька! Мальчик мой! Жив!» Сообщение было короткое: «Всё о’кей. Служба идёт. Лейтенант Глан». Ульяна тотчас связалась с Парижем, дескать, что же вы говорите?! Вот же эсэмэска; всё у него в порядке, никаких причин… Увы, её ожидало разочарование. Тот самый военный – полковник Санти – хорошо поставленным и в меру предупредительным голосом – объяснил, что в среде их военнослужащих существует правило: отправляясь в командировку, они набивают тексты эсэмэсок, а таймер с заданной периодичностью их «выстреливает». Вот так, видимо, обстоит дело и с эсэмэсками лейтенанта Глана. Что же касается реальности, то новостей пока нет. Но как только они появятся, штаб-квартира немедленно известит об этом госпожу Ульсен.

Ульяна отрешённо глядела на мобильник. Подсветка давно погасла, но текст читался. И она всё ещё не верила, никак не хотела верить, что это техническая уловка, что это не сын несколько минут назад набирал текст, а сработал счётчик, который послушно и, точно автомат мороженого, выдал порцию утешения. Отщёлкав череду сообщений, Ульяна стала их последовательно перечитывать, пропуская эсэмэски дочки. И что же оказалось? Тексты сообщений от Сергея варьировались четыре раза и поступали на её мобильник с периодичностью в три дня. Колонель Санти оказался прав.

Странное дело. Сын никогда не лгал. Либо молчал, не выдавая правды, либо выкладывал всё без утайки. А теперь, выходит, слукавил. Лукавство во благо, обман во спасение – так это, кажется, называется.

* * *

Деревня встретила Ульяну снегами и стужей. В избе было стыло, как на улице. Она с трудом разживила печь и так возле заслонки и сидела, подставив огню спину. Её знобило. И от холода знобило, и от бесконечного ожидания. Она никак не могла согреться, сколько ни куталась, ни пила чаю. Лишь к вечеру на печи в овчинных ворохах да уже отдающем печном тепле Ульяна немного оживела.

Вот так же много лет назад она лежала на печи у бабени Паладьи, которая приветила её с грудным Серёжей. Серёжа сопел, не ведая ничего о том мире, в который явился. А она, уже многое изведавшая, тихо и беззвучно плакала.

На просторную – для большой семьи – печь забралась бабеня. Умостив на тёплых каменьях старые косточки, Паладья завела разговор. У гостюшки горе: родима мати на порог не пустила. Чем подсобить? Как утешить? То о своей юности, замужестве баяла – там всякое бывало. То о дочках да сыновьях… А напоследок, смекнув, что боль Ульянину снять не удастся, надумала, старая, растворить её в общем котле.

«Эко, деушка, чего творится ноне. И не война, кабыть, а всё будто гражданска… Воюем да воюем… Али порода у нас, у русских, така – всё сердцем, всё нутром?! Калим друг дружку и калим. Всё, вишь, по правде нать, даром что та правда витая да