Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

– Так что чего нам не успеть? А вот успеет ли Лаптев?

– А что Лаптев? – спросил капитан.

– А Лаптева в этом году не будет, – ответил Кисель. – Пока вас тут не было, тунгусы проезжали. На Индигирке лёд стоит, сказали, в этом году он так и не тронулся. И, говорили ещё, две наши большие лодки там застряли, одну раздавило.

– Ты думаешь, что это Лаптев? – спросил капитан.

– Я ничего не думаю, – сказал Кисель. – Я только верю тунгусам. А они говорят, что в этом году по морю хода нет. И, как ты сам знаешь, его и в следующем году может не быть. И в позаследующем тоже. Такие уж к нас места! Край света! Поэтому куда спешить? Будет зима – будет служба. А пока что отпустите, ваше благородие, деток кормить надо, а тут время же сейчас какое! Сейчас по реке рыбка пойдёт, кто не ленивый, наберёт её на целый год. Потом олешки дикие на зимние луга поскачут, и мы олешек поколем. А там уже и речка встанет, лёд окрепнет, и мы и тут всё достроим, а после сразу побежим на Устье, на собачках, и срубим маяк и казарму!

Кисель замолчал. Капитан подумал и ответил:

– Ладно. До Успенья стройте дупель-шлюпки, а там будет видно.

Но видно ещё долго не было. Как Кисель и говорил, Лаптев в том году так и не появился в Нижнеколымске. И в следующем году тоже, и в позаследующем. Так что, забегая вперёд, скажем, что господин лейтенант Лаптев явился к ним уже только при другой государыне, при Анне Леопольдовне, то бишь через два лета на третье, и казармы ему пригодились, потому что пройти дальше Баранова камня господин Лаптев не смог и перезимовал при маяке, а весной пошёл сухим путём на Анадырск, а потом обратно на Иркутск и в Петербург, с отчётом.

Но это случится нескоро, а только в 1742-м году, уже при третьей государыне, Елисавете Петровне, и к нашему рассказу имеет малое касательство. Нас же более касалось вот что: дня через два после того, как капитан сговорился с Игнатом, и город стоял почти пустой, как это обычно бывает в путину, капитан сидел за столом и читал настольный календарь, как вдруг вошёл Шалауров. Под мышкой он держал что-то, завёрнутое в холстину. Сказал, что эту вещицу его люди нашли ещё на Малом Анюе, на привале, у берега, когда они обратно от Серебряной горы возвращались. Сказал – и положил тряпицу на стол, развернул её…

И капитан увидел большое серебряное блюдо – гнутое, местами сильно почерневшее, и ещё на нём были рисунки. Капитану стало жарко.

– Узнаёте, ваше благородие? – заговорщицким тоном спросил Шалауров.

Ну, ещё бы, подумал капитан, это ведь те самые рисунки с брёвен, на которых пытали адъюнкта. Капитан смотрел то на них, то на Шалаурова, и молчал. Шалауров подождал немного и сказал:

– Мне теперь одни и те же сны снятся.

Капитан ещё раз посмотрел на блюдо. В нём, как в воде, отражался костёр, на костре стояла здоровенная сковорода, а по ту сторону костра сидел остроголовый старик и пристально смотрел на капитана. Капитан не выдержал, резко поднялся, толкнул блюдо, то упало на пол, Шалауров подхватил его и снова поставил на стол. Теперь блюдо ничего не отражало. Шалауров негромко спросил:

– Не хотите, ваше благородие?

– Нет, не хочу, – ответил капитан.

– А вот и зря! – усмехаясь, сказал Шалауров. – У меня таких тарелок скоро знаете сколько будет?!

Капитан молчал. Шалауров забрал блюдо, поклонился и ушёл. И в тот же день, как сказали, куда-то уехал.

И больше его никто там не видел. Только уже после, лет, может, через пятьдесят, наверное, далеко за Барановым камнем, на Шелагском мысу, нашли обломки корабля да кое-какие вещицы, барахлишко всякое, да почерневшее серебряное блюдо, вот и всё.

А что Серебряная гора, или, правильней, Пильгурти-нейка? Так её до сих пор не нашли, потому что как её найдёшь, если она сегодня здесь, а в другой раз в совсем другом месте?

Михаил Чуркин

Сквозь тайгу к океану

Лишь тот достоин жизни и свободы,

кто каждый день за них идет на бой.

И.-В. Гете 

Выступление в Хабаровске

Они напали перед рассветом. Им удалось бесшумно снять часовых, и первым, кто их встретил, был дремавший, сидя на тумбочке, дневальный. Увидев вбежавшего японского солдата, он удивился, но поступил по уставу, заколол «самурая» штыком и поднял тревогу. Парень даже успел загнать патрон в патронник и выстрелить в толпу ломившихся узкоглазых «чертей», но тут же был поднят на длинные плоские штыки винтовок «арисака».

Добровольцы среагировали мгновенно. Из спального помещения казармы зачастили револьверные и винтовочные выстрелы, ударил пулемет Льюиса. Коварные вояки частично были скошены огнем, а те, кто не попал под пули, выскочили и залегли неподалеку от входа в казарму.

Ох, чуяли сердца солдат 1-го Хабаровского добровольческого полка Народной республиканской армии Дальневосточной республики, что дело кончится провокацией или резней. Так оно и вышло. И сколько ни орал и ни матерился командир первой роты чех Робличка, требуя, чтобы винтовки ставили в ружейные шкафы или в пирамиды, солдаты республиканской армии посылали его куда подальше и продолжали класть винтовки и карабины рядом с койками на пол, а револьверы, перед сном, совали под подушки. Казармы, занятые японцами, находились неподалеку, в трехстах метрах, поэтому дэвээровцы спали полуодетыми. Это и спасло большую часть республиканцев от лютой смерти или позорного плена.

Конный разведэскадрон, в котором служил Арсений и его дружок Гришка, располагался в глубине казармы, поэтому им удалось, распахнув окно, первыми спрыгнуть на газон.

– Уходим из города кто как может, – кричали следующие за ними бойцы.

Арсений и Гришка Лапин кинулись со всех ног к конюшне. Слава богу, микадовы дети не добрались сюда. Взнуздав Чалого и Барсика, друзья поскакали вон из города. Мчась наудалую, они слышали повсюду трескотню выстрелов. Шальные пули рикошетили от стен домов, изредка попадая в окна. Позади ухнули разрывы нескольких гранат. Из какого-то проулка навстречу им вышли трое японских солдат. Патруль, заметив мчавшихся на них галопом всадников, растерялся, но затем унтер-офицер выкликнул какую-то команду и солдаты, взяв винтовки наперевес, выбежали на дорогу.

– Рубай! – крикнул Гришка и выхватил шашку из ножен.

Вместо этого Сенька выдернул из кобуры свой офицерский наган-самовзвод и на скаку выстрелил в унтера. Краем