Возвращение в Вальбону - Йозеф Хабас Урбан

Рыбьи глаза непонимающе смотрят на меня, теперь уже явно трясущиеся руки быстро открывают книгу – кажется, доктор хорошо знает, кого должен найти.

– Вот он, здесь, – шепчет он, слегка заикаясь. – Последнее имя в ряду!

Попался! Я мысленно потираю руки. Я молчу. Мучительные секунды – не мои, его – тянутся бесконечно.

– Чего вы от меня хотите? – Доктор у стола медленно выпрямляется, тогда как я наклоняюсь к нему.

– Я думал, что вы мне поможете. – Правой рукой я приподнимаю парик. – Но что я вижу: у вас дрожат руки!

Я снова укладываю на свое темя искусственные волосы.

Доктор ногами отталкивается назад в кресле, в котором сидит. Но упирается в стену.

– Кому вы пересадили сердце моего сына? – спрашиваю я резко.

Доктор Фишер мотает головой.

– Я не знаю. – Он пытается сглотнуть слюну. – На самом деле, я понятия не имею, о чем вы.

– Но вы должны были вспомнить, хотя в книге и нет его имени, – поправляю я. – Итак, кто мне его назовет?

Я вытаскиваю из внутреннего кармана пистолет. Это мой Glock 12 mm[7] с привинченным глушителем Paranoia.

– Вы действительно меня не помните?

Я тяну затвор, раздается щелчок.

Пауль Фишер упрямо крутит головой.

– Может быть, вы вспомните сейчас!

Я без колебаний целюсь пистолетом прямо ему в голову.

Доктор сидит у стены, как статуя, и шепчет:

– Вы не можете этого сделать, я…

Кажется, слова застряли в его горле, но только на мгновение.

– У меня тоже есть сын, – шепчет он, язык его словно приклеился к нёбу.

Я целюсь ему в лоб, я упорный. Его резко обозначившиеся морщины на вмиг осунувшемся лице говорят сами за себя.

– Я попытаюсь! – Доктор медленно приближается к компьютеру, стараясь уклониться от оружия, кликает мышью – раз, другой, третий, потом поворачивает ко мне монитор. Я читаю:

– Sir Richard, вместо фамилии лишь ряд точек, а дальше адрес – Alderstreet 11, Clayton, USA. В примечании приведен только номер донора 451 NGX.

– Его фамилия?! – Моя рука с пистолетом тверда. – Не стоит мне лгать!

– Я… – Доктор замолчал и снова отодвинулся к стене. – Я не могу вам ее назвать!

– Верю вам, – киваю я головой. – Но ваш страх не спасет вас!

Я наклоняюсь к столу и переписываю адрес на оборот обложки книги гостей.

– Вы и сейчас меня не узнаёте? – Я смотрю на доктора с близкого расстояния.

Он испуганно крутит головой – похоже, спектакль окончен.

Я, несколько разочарованный, выпрямляюсь. Пиранья из аквариума смотрит на меня с пониманием.

Я укладываю книгу в чемоданчик.

– А как на моем месте поступили бы вы, если бы речь шла о вашем сыне?

Засовываю пистолет в левый внутренний карман пиджака – он мне служит для этих целей. Доктор не отвечает на мой вопрос. Я собираюсь уходить. Только что это? Человек за моей спиной хватается за телефон. Я вижу это в стекло аквариума. Иуда! Когда я оборачиваюсь, трубка почти у его уха. Я нажимаю на кнопку лифта.

– Знаете, господин главврач, я ведь только хотел узнать фамилию, но вы не пошли мне навстречу!

Я говорю медленно и достаю из кармана пистолет.

– Примите это от меня как небольшую христианскую помощь.

Доктор непроизвольно крутит головой, его рыбьи глаза блестят.

Glock с глушителем дергается в моей руке, раздается звяканье. И пока двери лифта открываются, руководитель клиники Пауль Фишер безжизненно сползает со стула.

II

Потерянные в Албании

Над ущельями гор Проклетие[8] поднимались тучи. Непрестанный дождь того лета 2001 года промочил извилистые гребни и острые известняковые пики во всей Северной Албании. Прошел год после войны в Косово, до которого от маленького средневекового селения Тет рукой подать[9]. Мутные потоки воды пробивались по склонам заоблачных пиков куда-то вниз, как и с отвесных откосов горы под зловещим названием Зла Колата[10]. Под завесой дневного тумана неудержимый паводок проникал в неприступные леса и в неведомые пещеры. Их тут десятки, а может быть, и сотни, кто знает. На тропе, которая вела через гребень этой пограничной горы, остановился человек. Он был одет в промоченную камуфляжную униформу, за плечами виднелся рюкзак. Человек смотрел на дорожку, которая, петляя между камнями, поднималась вверх, к седловине. Из заросшего рта вершины выступал пар, поток мутной воды в нескольких шагах от тропы дробился о круглые белые камни. Некоторые из них заметно двигались из-за сильного течения, ударялись друг о друга в воде и издавали глубокие глухие звуки. «Как долго не ходил я этим путем?» – спрашивал он сам себя. Человек знал ответ хорошо: уже почти целый год, ну, кроме вчерашнего тура с несколькими студентами из Чехии.

Но уже перед войной Микун водил туристов по окольным горам. Самыми щедрыми были немцы. Их надо было всячески обхаживать, зато платили они марками. Чехи, которых до войны тут было больше всего, рюкзаки носили сами, спали в палатках, а в горы ходили, пользуясь старыми югославскими картами. Когда в 1998 году вспыхнул вооруженный конфликт, в Тет уже никто не приезжал. Вместо туристов Микун водил теперь через границу в Косово лошадей, таскавших на своих хребтах мешки с коноплей. Брат Калимант был у албанских борцов за свободу на хорошем счету, прежде всего благодаря наркотикам, которые он им регулярно поставлял. Коноплю он выращивал на участке неподалеку от деревни Никай Шала. Трудно было в этих краях найти лучшее место: Никай Шала занимала изолированное положение на южных склонах и щедро подпитывалась влагой с реки. Именно Калимант в период нужды подыскивал Микуну гешефты. Брат служил в Тете полицейским, но благодаря тропе контрабандистов, которую он сам же и проложил, настоящее его влияние простиралось далеко за границу.

Борцы за свободу Косово дешево покупали марихуану, а потом продавали ее за доллары на Западе. Золотую эру в горах быстро сменила эра бриллиантовая – больше, чем за коноплю и гашиш, и даже больше, чем за белое мясо с отдаленных хуторов, платили за пленников с севера. Беда тому, кто даже случайно попадал в контрабандистские сети торговли людьми.

Микун снова направился к гребню, он уверенно преодолел ручей в высоких резиновых сапогах-канадах. Ему не надо было искать удобное место – он хорошо знал, где можно перейти бурный поток. Его жилистое тело, привыкшее двигаться на обрывистых горных тропах и в сорок градусов летней жары, и в мороз, сквозь метровые сугробы, позволяло ему двигаться дальше. Он шел, как несокрушимый горный конь, не обращая внимания на