Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

башенки. Команда расположилась на краю широкого оврага, на дне и склонах которого сохранились островки байрачного леса. Выше, за оврагом, лес соединялся с лиственной рощей, по сторонам которой и были выбраны места для шурфовки.

Табунщиков с Жеребиловым стояли ближе к обрыву, на слегка наклонной задернованной площадке. Всякий раз, когда шурфов по плану предполагалось два, а не четыре, Табунщиков и Жеребилов оказывались в паре – это уж как-то само повелось, хотя менее подходящих друг другу людей и придумать было нельзя. Вместе они представляли собой своего рода инь и янь экспедиции, те самые противоположности, без борьбы и единства которых не обходится ни один коллектив. Начать хотя бы с того, что Табунщиков, как мы уже заметили выше, был ярым коммунистом и чуть ли не большевиком, Жеребилов же составлял, так сказать, правоконсервативное крыло экспедиции. Табунщиков был шумен и говорлив, тогда как Жеребилов за целый день выдавливал из себя от силы несколько слов, да и то исключительно для того, чтобы не показаться товарищам совсем уж неразговорчивым бирюком. Табунщиков терпеть не мог всякую работу вообще, а копание земли в особенности. Напротив, Жеребилов, кажется, находил в этом главное удовольствие жизни. Взаимное притяжение их было вызвано разными причинами. Во-первых, в команде они были самыми возрастными, а возраст, как известно, сближает людей сильнее, нежели сходство характеров и убеждений. Во-вторых, в отличие от остальных членов команды, происходивших из разных мест, Табунщиков и Жеребилов были земляками и почти соседями. Родом они были из большого села Пролетарское, что неподалеку от Турска, где проживали и поныне, на разных сторонах одной неширокой улицы, и хотя общались мало, знали друг друга чуть ли не с детства. Вероятно, по-своему способствовало сближению и некоторое сродство фамилий. В команде сложилась шутливая теория, согласно которой Табунщиков и Жеребилов были разлученными в детстве братьями-близнецами: якобы родители нарочно дали им похожие фамилии, чтобы впоследствии они могли найти друг друга по этой подсказке. Слова о братьях-близнецах были шутливыми лишь отчасти – Табунщиков и Жеребилов и в самом деле походили друг на друга внешне. В сущности, каждый из них по-своему воплощал собой один и тот же тип русского мужика патриархальных времен, этакого крестьянина, вставшего от сохи: оба были высоки ростом и непомерно широки в плечах (Жеребилов, впрочем, пошире и повыше), но при этом как бы согнуты от трудов, оба наделены крупными, угловатыми чертами лица, грубостью формовки напоминающими о топоре, которым их вытесывали, и замечательно длинными и густыми, хаотически растущими бородами. Только у Табунщикова борода была рыжеватая, а у Жеребилова черная, да первый походил, скорее, на Льва Толстого, сильно изнуренного хлебопашеством, а второй на Илью Муромца с известной картины Васнецова.

Табунщиков стоял, опираясь на лопату, и равнодушно смотрел, как Жеребилов орудует внизу. Действуя в паре, мужики работали посменно: первый прокапывал землю на штык в глубину, второй выгребал ее совковой лопатой, после чего пласт зачищали и фотографировали. На следующем штыке менялись местами. Так копали до самого материка, то есть уровня глины или песка, на котором исследование, собственно, и заканчивалось. Ниже лежали слои, сформированные до появления homo sapiens, а в эту область археологи уже не совались. Материк начинался где на втором штыке, а где и на десятом, так что предсказать глубину шурфа никогда было нельзя.

Лопата, на которую опирался Табунщиков, заслуживает отдельного внимания. Была она не конторская, а его собственная и уже не первый год кочевала с ним по раскопкам. На черенке даже имелась надпись, вытравленная чем-то химическим – «Табунщиков А. А.» (адрес и номер телефона такие-то). Лопата была необычная – титановая, еще советского производства. Табунщиков страшно ею гордился и каждому встречному показывал год, оттиснутый на тыльной стороне наконечника – 1982.

– И до сих пор как новенькая! – хвастался он. – Хоть бы трещинка на ней какая, хоть бы погнулась чуть-чуть. Космическая технология, о как!

Он утверждал, что эта лопата является свидетельством несокрушимости советского строя, его устремленности в будущее, где каждая вещь, не исключая и человека, неизбежно обретет бессмертие.

– Так Союз же рухнул, – с улыбкой замечал Бобышев.

– Во-первых, не рухнул, а встал на паузу, – отвечал Табунщиков назидательно. – А во-вторых советская власть воплощена не только в партии и конституции, но и в вещах, которые она оставила на земле! Что хочешь возьми, на всем печать качества, долговечности – от сталинских домов до обыкновенного гвоздя. А потому что по ГОСТу делалось, на совесть! Предметы эти хранят в себе душу советской власти. На них, как на точках опоры, она однажды снова воздвигнется. Да одной этой лопатой Беломорско-Балтийский канал выкопать можно!

– Вот ты и будешь копать, – ехидничал Жеребилов. – Только робу на тебя сперва наденут. Полосатую!

– Молчи, стерва! – огрызался Табунщиков.

При всяком удобном случае он принимался тешить свою «девочку», как ее называл: очищал ножичком от земли, правил напильничком, полировал суконной тряпочкой, хранившейся у него в особом нагрудном кармашке. Он даже спал с ней, в буквальном смысле – прятал на ночь в палатку, что в свое время породило в команде целую серию непристойных шуток. Стоило ему взглянуть на лопату, как лик его моментально светлел, настроение улучшалось, а на губах загоралась нежнейшая отроческая улыбка.

Но сейчас ничто не радовало Табунщикова, даже его космическая лопата. Какая-то невеселая мысль, будто муха, ползла по его лицу, и была она, как муха, проста и неказиста: смесь скуки, стариковской брюзгливости и вековечной русской тоски. Выражение это часто возникало у него доро́гой. В первые дни Табунщиков, как и всегда в начале экспедиции, много смеялся, шутил и чуть ли не болтал ногами, как школьник, отпущенный на вакации; но чем дальше они продвигались на север края, минуя бедные, лежащие в запустении, а то и вовсе заброшенные селения, тем мрачнее и язвительнее он становился.

– Видал, чем эта развалюха крыта? – спросил он наконец, задумчиво усмехаясь чему-то.

– Это которая? – вскинул голову Жеребилов.

– Которую проезжали. Которая на повороте в Долгий Лиман, за кафешкой сразу.

– Нет, не видал.

Жеребилов остановился и счистил со штыка налипшую землю. Одет он был, как и все, кроме Бобышева и Юры, в простенький армейский камуфляж. В экспедициях, особенно продолжительных, так одевается большинство рабочих, и вовсе не в память о срочной службе. В нашем воинственном отечестве камуфляж представляет собой самую массовую, дешевую и вместе с тем самую прочную и удобную форму полевой одежды. Покупают такую форму в военторге или на рынке и носят потом годами, не желая лучшего и только штопая иногда. У Жеребилова и Табунщикова были именно