Надежда - Север Феликсович Гансовский

— Пойду на трубы. А ты?

— Тоже на трубы. Мне в ночлежку неохота. У меня там два раза деньги отнимали. Я же слабый.

Он был доволен тем, что матрос будет ночевать вместе с ним, и весело предложил:

— Зайдем съедим что-нибудь.

Они зашли в дешевый кафетерий и плотно поели, затем пешком через весь город отправились в Латинский квартал.

На одном из перекрестков мальчик остановился, схватившись за грудь рукой. У него начался приступ кашля, такой же, как ночью. Он сгорбился. Жидкие светлые — волосы мотались при каждом толчке. Пятясь, он подошел к стене дома и прислонился, чтобы не упасть.

Кашель длился несколько минут. Матрос, переминаясь с ноги на ногу, стоял рядом.

Отдышавшись, мальчишка сплюнул и сказал:

— Плохо. Пожалуй, у меня туберкулез… Надо домой ехать. А то еще пропадешь здесь.

— Куда домой? — спросил матрос. — Разве у тебя есть дом?

— Я же тебе вчера говорил, — сказал мальчик. — Ты не поверил, что ли?

— Конечно, не поверил. Чего же ты здесь живешь, если у тебя дом есть?

— У меня есть. Во Флориде. Отец, мать и сестра на ферме живут.

— Чего же ты сейчас не едешь?

— У меня денег нету. Неудобно ехать. На помойке мало платят. Не накопишь.

— Для такого, как ты, платят как раз. — Матрос вспомнил о толпах в порту. — Видел, что на пристанях делается?

— Я знаю. — Мальчик кивнул. — Меня старший рабочий жалеет. А то бы давно выгнали.

Некоторое время они шли молча. Они пересекали теперь многолюдную Маркет-стрит. Мальчишке было приятно идти рядом с Майком, который был почти на голову выше большинства прохожих. Мальчик опять оживился.

— Красивая улица, — говорил он. — У нас во Флориде таких нет. Ты не бывал в Тампе?

— Был. Только недолго.

Майк всё еще не верил, что у мальчика есть родные. Тот понял это.

— Вот посмотри.

Остановившись у ярко освещенной витрины мебельного магазина, он достал из кармана пиджака потрепанную фотографию и протянул матросу. На фотографии был изображен домик в саду. На переднем плане стояли апельсиновые деревья.

— Ну и что?

— Наша ферма, — объяснил мальчик. — У нас турист один жил. Он фотографировал.

Мальчик похлопал себя по карману.

— У меня и письма есть. Часто получаю. Не веришь?

— Что мне не верить? — ответил матрос. — Какое мне дело?

Они пошли дальше. Мальчик рассказывал о кинофильме, который видел месяц тому назад, и поминутно толкал матроса в бок, приглашая посмотреть то на полисмена, ведущего пьяницу через улицу, то на пышно разодетую даму, с трудом втискивающуюся в автомобиль. Он совсем забыл о тяжелом приступе кашля, который только что согнул его.

Матрос думал о том, что у него нет никого родных и никакой фермы, куда бы он мог приехать и отдохнуть от бесконечных скитаний. Он вырос в портовом районе Нью-Йорка, рано ушел в море, бывал во многих портах мира и всякий раз, возвращаясь домой, не досчитывался кого-нибудь из родных. Теперь ему исполнилось 25 лет. Он даже не помнил точно, когда родился, так как и не слыхал о такой вещи, как празднование дня рождения. Он был одинок. Почти все его впечатления о жизни сводились к тяжелой однообразной работе рулевого, к ругани остервенелых боцманов, качающейся койке душного кубрика и недолгим дням на берегу с пьянством и драками. Он смутно понимал, что в жизни его не хватает очень многого, и ему, измученному многодневными поисками работы в порту, хотелось, чтобы всё — и улица, сверкающая огнями, с нарядными прохожими, и потоки автомобилей, и выкрики радио на перекрестках, — всё провалилось бы куда-нибудь к чертям и началось бы что-то новое, — он не знал что.

Вдвоем с мальчиком они добрались до знакомого перекрестка. Мальчик первый полез в щель; матрос боком стал протискиваться за ним. Плечи и ноги у него болели от непривычной работы с лопатой.

Было уже поздно. Улица в этом бедном квартале затихла.

Матрос и мальчик около получаса лежали молча, потом Майк спросил:

— А ты почему ушел?

— Откуда?

— Из дому.

— Видишь, какое дело… — Мальчик был рад случаю поговорить. — Отец у меня здорово пил. Как напьется, так и начинает нас всех бить. Прямо чем под руку попадет… Это его туристы приучили. У нас всегда кто-нибудь жил зимой, потому что места хорошие. Вот они все выпивали, и отец с ними начал. А потом и один. Мать его сначала и к врачу водила и к гадалкам. Он когда трезвый, то смирный. Но ничего не помогало. Он меня раз так побил, что я неделю не вставал. Тогда и решил уйти из дому.

Он умолк. Кругом стояла тишина, только на улице с крыши на мостовую непрерывно стекал тонкий ручеек. Вдалеке раздался свисток полицейского. Ему ответил другой, еще дальше.

Матрос молчал, и мальчик, не дождавшись от него никакого вопроса, продолжал:

— А теперь-то я могу вернуться. Знаешь, почему? Сестра подросла. Мне, когда я убежал, одиннадцать было, а ей восемнадцать. А теперь ей двадцать, и она за отца взялась. Нипочем не позволит ему напиться. Он понемногу и перестал пить. Работает теперь как следует… Сестру Фридой зовут. Она красавица, ей-богу. Как в кино. Ростом повыше меня, глаза голубые, а волосы светлые. Такая работящая, не поверишь. Мать теперь старая, всё болеет. Так Фрида всё успевает. Утром встанет, вымоется, корове приготовит корм и бежит за водой. Потом отца поднимет и накормит перед тем, как ему идти в огород или на поле… Она всегда сразу по два-три дела делает. И всё получается. На плите обед поставит, пока он варится, — что-нибудь гладит. Пока утюг греется, — подметет…

— Наверное, вокруг нее ухажеров всегда полно, — сказал матрос.

— Никогда. — Мальчик приподнялся на своей трубе. — Она, знаешь, какая строгая. К ней так не подъедешь, как к некоторым…

Он помолчал, затем добавил:

— Она мне в каждом письме пишет: «Приезжай скорее».

— А что же ты не едешь? Ты ей напиши, она тебе денег вышлет на дорогу.

— Я гордый, — сказал мальчик. — Раз я решил, что приеду сам с деньгами, я уж у ней не попрошу… Вот к лету заработаю и тогда поеду.

Уже засыпая, матрос спросил:

— А тебя как зовут? Ты говорил, но я забыл.

— Томми.

— Ну, будем спать?

— Давай.

Они заснули. Ночью мальчик просыпался три раза и подолгу кашлял. Один раз ему пришлось даже встать и закурить, чтобы приступ кончился.

С этого дня так и пошло. Матрос и мальчик стали вместе работать на помойке. Хотя заработки были очень небольшие — платили не больше двух долларов в день, — Майк решил перебиться