Избранное - Николай Иванович Наумов

— Насчёт каких ни на есть порядков или таперича чего прочего, одно слово, будьте без сумления: мы ведь тоже сами лекрутами были, — говорил дядька, — а касательно водки, так будто не могу отказаться… Желаем благополучности! — сказал он, принимая чарку.　

— Просим милости! — отвечали, кланяясь, и старик, и рекрут. — Пожалуйте на доброе здоровье.　

Дядька за один дух выпил её и, крякнув, принялся за ватрушку.　

В это время раздался бой барабана… били сбор, тяжело отозвались звуки его в сердцах присутствовавших.　

— Ну, скорее, маменька, укладывай, вон уж барабанят, — говорил, утряхивая ранец, брат Митюхи.　

— Сейчас, Федя, постой, сейчас, — отвечала она, укладывая в него последний узелок, снятый ею с груди своей: в нём были завязаны заветные для неё трудовые копейки, которые, может, она пасла к своему смертному часу.　

— Ну, пора, болезные, и попрощаться! — покончив расчёт с ватрушкой и заслышав барабан, сказал служивый, надевая на себя ранец.　

— Вот, Митя, я всё поклала, чего надоть; коли починиться зануждаешься, так тамотка по два пасма и чёрных, и белых ниточек я припасла тебе… знала ли я, прявши их, что они пойдут с тобой на чужбинушку… О-ох! — и старуха заплакала. — Да вот, господин служивый, уж не забывайте его, попомните мою материнскую жалость, — говорила она, обратившись к солдату и подавая ему трубку холста… — примите, не побрезгуйте — это я вам на память!　

— Вот уж эфто, доложу вам, совсем лишнее, и без того много доволен вашими милостями, — отвечал он, принимая трубку и опустив её в широкий карман своих шаровар.　

— Ну, всё, што ль, готово? — спросил старик.　

— Всё, родной мой, всё!.. ах!.. Не видать уж мне моего соколика, на то ли я вспоила, вскормила его, на такую ли бесталанную горькую долю взрастила!.. — Старуха зарыдала; сидевшая у телеги жена новобранца, укачивавшая ребёнка, тоже не выдержала и заголосила; проснувшийся ребёнок, корчась от холода, покрыл наконец резким визгом своим и печальные слова матери, и скорбное рыдание жены.　

— Ну, Митюха!.. — сказал старик, — простись с матерью, да благослови свово ребёнка… — и голос изменил ему.　

Митюха, как сноп, повалился в ноги безутешно рыдавшей матери. «Прости, родимая!» — мог только сказать он.　

— Эх! — проговорил дядька, смотря на раздирающую душу картину прощания, и отвернулся; ему тоже, может, припомнилась та минута, когда он сказал последнее прости родному селу и близким ему людям. И вот ждёт теперь старуха мать вести о сыне, ждёт неустанно день и ночь и не дождётся!.. А может, и устала ждать; не бьётся уже более так чутко сердце её при виде приходящего в побывку солдата от сладкой надежды: не он ли?.. Чужие люди, может, давно свалили её в могилу. — Эх! — снова проговорил он, и предательская слеза скатилась на длинные усы его.　

— Бабушка, простись с Митрием-то: идёт уж совсем, — подойдя к телеге и слегка толкая лежащую в ней слепую дряхлую старуху, говорил Фёдор.　

Дмитрий подошёл к ней; грустен был бесчувственный, убитый печалью вид его. Только изредка судорожное подёргивание мускулов в лице давало знать, что не совсем ещё притупилась боль в его сердце… она заснула только на время, чтобы проснуться потом с новою силою.　

Старуха поднялась и, костлявыми пальцами ощупав лицо его, как-то детски захныкала.　

А барабан давно уже бил генерал-марш.　

— Эх, пора, почтенные, — чего поделаешь-то: авось Бог и вынесет — простись, да и пойдём, — настаивал дядька.　

У перевоза

Рассказ

— Парома подай, эй! — кричали почти в голос, стоя на мостках, несколько человек, отделившихся от остальной группы телег, съехавшихся в ожидании перевоза, и толпившегося около них народа. Из них особенно обращал на себя внимание мужичок в синей крашенинной чуйке, кричавший и суетившийся более других. Когда он убеждался, что перевозчики и не думают подавать парома, то всплёскивал только руками и с восклицанием «эхма!» отходил от мостков к своему возу, нагруженному сушёною рыбой; но вслед за тем опять собирался с духом и опять поднимал вопли. Другие, не так торопливые, или спали, или, лёжа на возах, равнодушно смотрели на пёструю панораму раскинувшегося за рекой города, на яркую зелень его рощ, из-за которых чуть видными точками сверкали золотые куполы церквей. Иные ходили от воза к возу, применяясь к ценам находившихся на них продуктов, назначавшихся для продажи на рынке, или, столпившись в кучки, рассуждали о своих обыденных нуждах. В стороне от всех, у самой опушки леса, растрёпанный и оборванный цыган заставлял медведя на потеху почтенной публике показывать, «как старые попадьи блины пекут», и мишук с рёвом, тряся тяжёлою цепью, вдёрнутою в ноздри, выделывал неуклюжие па. На высоком возе с углями сидел солдат, починивая уже выслужившее срок пальто и напевая вполголоса какую-то заунывную песню; около него трое видных, здоровых парней, мещан, судя по длиннополым нанковым кафтанам, надетым сверх кумачных рубах, и плисовым шароварам, запущенным за длинные голенища, засаленными картами усердно отбивали друг другу носы. На косогоре, около спуска к берегу, на рассохшейся и повёрнутой вверх днищем лодке сидела старушка странница с перекинутой через плечо котомкой; голова её, несмотря на лето, была плотно укутана большим платком, полушубок был весь в заплатах; синяя рядная рубаха едва прикрывала исхудалые ноги, обутые в грубые шерстяные чулки и лапти. Несколько молодиц, окруживших её, внимательно слушали рассказ о разных виденных ею чудесах, прерывая её время от времени глубокими вздохами да возгласами: «Согрешили мы, грешные, ох согрешили!». У самых ног странницы ползал ребёнок лет двух или трёх, рылся в песке, выкапывая коренья и пихая их в рот.　

Лучи закатывающегося солнца, прорезываясь сквозь чащу густого леса, окаймлявшего берег не широкой, но быстрой реки С… озаряли эту картину и местами густыми пятнами света падали на воза и на песчаные, усеянные мелкой галькой прогалины. Дневной зной постепенно сменялся вечернею свежестью, рои комаров и мошек носились в воздухе. Порой пронзительное жужжание овода резко поражало ухо, заставляя вздрагивать и отмахиваться хвостами лошадей, пущенных пастись на ближнем лугу.　

— Дёготь? — ткнув пальцем в лежащую на дне телеги бочку, спросил у мужика солдат в белой рубахе, превратившейся от времени в бурую,