Избранное - Николай Иванович Наумов

— Где-ка, в бочке-то?.. Дёготь… — отвечал мужик, осматривая снятый с ноги лапоть.　

— На продажу?　

— На продажу.　

— А здешний или издалеча?　

— Крутологовские!　

— А-а!.. Ну, стало быть — здешний!.. — И солдат, посмотрев бессознательно вдаль, снял кепи и запустил всю пятерню в свои коротко обстриженные волосы. — А оводу-то, оводу-то… страсть сколько! — проговорил он после непродолжительного молчания.　

— И!.. Совсем замучил скотину!.. — отвечал мужичок, успокоенный невредимым состоянием лаптя и вновь наматывая его на ногу. Одно слово, гнус!　

— Гнус! — подтвердил солдат.　

— Митюха, мотри-ка, у тебя глаза-то попрытче: однако отваливают! — крикнула синяя чуйка, снова уже стоявшая на мостках.　

Митюха, молодой, рослый парень с заспанною физиономиею, сидевший на облучке воза с рыбой и всё время скаливший зубы на медвежью «комедь», нехотя встал на колесо и, осенив глаза ладонью, посмотрел на тот берег, потом молча соскочил.　

— Что?　

— Жди, отвалят… Нет, энто, брат, не то что чаво… отвалят… скоро захотел!..　

— Эх, ешь те мухи, а как бы надыть в город-то! — проговорила тоскливо чуйка.　

— Небось к утру перевезут, да ещё по пятаку с рыла слупят!　

— Моя ништо пятак, и алтына не даст! — сказал лежащий на возу с кожами татарин.

— Во какой… мотри, дашь и гривну!　

— Перевоз казённа… вот что, вези дарма… моя ништо платить!　

— Ишь, мухамед-то… а вот энтого не хошь! — и Митюха показал ему конец азяма, сделав из него подобие свиного уха.　

Татарин отплюнулся и повернулся к нему спиной, между тем как окружающие захохотали.　

— Беда это татарам, свиное-то ухо, — отозвался сосед, — то ись как их эфтим способом таперича беспокоят… не любят они чушек-то!　

— Нехристи!　

— Должно, так!　

В это время по дороге из-за леса показалась ещё телега, запряжённая худенькой чалой лошадёнкой; вся сбруя на ней была из верёвок; из хомута местами клочьями висела солома. Лошадью правил мальчик лет десяти, задом к нему сидела довольно пожилая женщина в байковом шушуне, держа на коленях узорный туесок. Съехав с крутого спуска к берегу, они остановились около телеги с дегтярной бочкой. Мальчик тотчас же начал выпрягать уставшую лошадь, поминутно отмахивая назад залеплявшие глаза его длинные светло-русые волосы, потом на поводу повёл её на луг. Женщина, поставив туесок, тоже слезла с телеги.　

— Никак, Митревна? — взглянув на неё, сказал как бы про себя мужичок, осматривавший лапоть, — так и есть. Здорово, Митревна!.. в город?　

— Левонтий Савич, и вы здесь?.. Вот где встретились!.. — говорила, подходя к нему и кланяясь, Дмитриевна, — вы-то здоровы ли, домашние-то каковы?　

— Чего им делается? живут, хлеб жуют, да ещё припасать велят… С чем ты это?　

— Да так кое-чего набрала: ленку маленько прошлогоднего осталось, ну, да грибков на недельке с дочкой-то набрали — вот и везу. Что делать, Левонтий Савич, надыть чем-нибудь кормиться!　

— Надыть-то надыть, чего говорить, без кормёшки нельзя!　

— А вы с чемот-ка тут?　

— Да с дёгтем всё вожусь, провались уж он!　

— Степанида-то Яковлевна какова? Давно уж я её не видала.　

— На печи всё кости парит… Не молодо дело-то. Ноне было поскудалась[1] маненько животом… да ничаво, рассольцу похлебала — отлегло… О хозяине-то твоём не слыхать?　

— Сидит, Левонтий Савич, всё-то сидит!　

— Эко, а?.. Кое уж ведь время-то?　

— Да с Покрова, почитай, другой годок, как сидит!　

— Ишь! Ну, да знамо, в острог только дверь широка, а оттоль узка… лихо попасть… Хлопочешь?　

— Как не хлопотать, из сил хлопочу, да всё пути нету… Вот и ноне ездила также. Научил меня один барин, добреющий такой барин: сходи, говорит, ты… уж я не скажу тебе, как он его назвал, только к набольшему ихнему чиновнику; попроси, говорит, что он скажет!　

— Ну?..　

— Ходила, родный, и в ноги падала, да всё один сказ: не могу, говорит, ничего доспеть, ещё каторгой стращает.　

Эко жаль-то какая, а?　

— Ну, что, как изаболь этакое-то попричится с ним, куды я без него тогда с малыми-то детищами, Левонтий Савич? — со слезами говорила уже Митревна, сморкаясь в кончик головного платка, — и так-то с ног совсем сбилась! Не поверишь, всё-то хозяйство в разруху идёт, а Ванюшка-то, где ему ещё заправлять, малый паренёк-то, хоша и помогает, да какая его помочь-то, всё не то, как сам-то бы!　

— Это чего говорить, мужско дело, знамо. А ты бы к губернатору?　

— Да уж всё начальство, как есть, исходила, инда в шею гонят, мужичье дело-то!　

— Это точно, мужичье-то мужичье!.. — с раздумьем произнёс Левонтий Савич, почёсывая в затылке.　

— Охо-хо-о! что уж и будет, только Господь ведает! Я так скажу тебе, Левонтий Савич, ровно одно к одному идёт уж. Не знаешь ты мово ещё горя-то: на днях ведь коровушка пала.　

— Ой!..　

— Ей-богу.　

— Ишь ты: где тонко, там и рвётся-то!　

— Подлинно напущенье божеское! Прибежала это с поля словно одурелая; я пока туда да в ино место металась, ах да ох, а она уж и ноги протянула… И Бог её знает, чего с ней доспелось такое… утром ещё была совсем здоровёхонькая… Поветрие, что ль, аль с вёху[2]!　

— Должно, с вёху, это бывает; падка ведь скотина-то до вёху, ланись у Лапинских таким же манером!　

— И я думаю, с вёху, а ещё сбиралась в город её свести продать — деньги-то уж вот как надыть. И он-то скудается: знамо, в неволе каждый шаг окупи, а где набраться-то их, с каких достатков-то! И как это, Левонтий Савич, подумаешь,　жали-то в людях ничего нету. Ноне, скажу тебе, в самый Петров день, поехала я также в город повидаться с Ларивоном Прохорычем, ну да и разговеться везла ему. Вот приехала к острогу и пошла это по ихним порядкам к офицеру: «Допусти, говорю, батюшка, с хозяином свидеться?..». Есть, Левонтий Савич, скажу тебе, и там хорошие люди!　

— Это чего говорить, хороший человек везде есть!　

— Есть. Другой со слова пустит, а тут прилучился какой-то, Бог его знает, словно