Совершенство - Винченцо Латронико

Сонные возвращения на метро, которое ходит всю ночь. Вечеринки в клубе “Уикендер”. Вечеринки во “Фрайшвиммере”. Тайные вечеринки в Веддинге, которые они искали, но никак не могли найти, бродя среди складов по указаниям из эсэмэс. Вечеринки в “Родео”. Вечеринки в “Трезоре”. Кроваво-красные северные закаты. Перламутровый рассвет, внезапно заливающий стеклянную стену “Панорамабара”, но каждый, кто его видел, знал, что это иллюзия, ведь по ту сторону рассвета продолжалась ночь.

Это кропотливое мифотворчество заняло у Анны и Тома весь первый год в Берлине, по крайней мере то время, которое они не проводили за организацией очередного переезда. Получившаяся мифология не была их личной, ее ценность заключалась именно в универсальности. Ее разделяли все встреченные ими испанцы, французы, итальянцы и американцы; она была описана в бесконечном множестве страноведческих статей и документальных фильмов и воспроизводилась в фотографиях, кочующих по лентам фейсбука и инстаграма целого поколения. Она, как незримая печать, подтверждала их принадлежность к сообществу, спаянному общей реальностью, которую почти можно было приравнять к обычной реальности.

В отличие от их прежней жизни, в этой всего было в достатке, прежде всего времени: все стоило настолько дешево, что не требовалось вкалывать с утра до ночи. Свободного времени оставалось вдоволь. Они сохранили пару клиентов, для которых верстали отчеты и бизнес-публикации, и это обеспечивало базовый доход. Круг заказов расширялся через сарафанное радио или рекомендации перегруженных коллег. Зарабатывали они неплохо, по сравнению с однокурсниками, оставшимися на родине, и плохо по сравнению с теми, кто делал ту же работу для немецких заказчиков. Но таких знакомых у них не было, а клиенты, которых они находили в Берлине, – микропивоварни, веганские пекарни, агентства по смарт-туризму[16], коворкинги, – принадлежали к их собственному кругу.

Они верстали каталоги, писали CSS-коды для интернет-магазинов, кастомизировали темы WordPress[17]. Их стиль был минималистичным и камерным. Он отсылал к эстетике, которая равномерно распространялась повсюду: на лендингах стокгольмских стартапов, в меню бруклинских ресторанов, в лондонских модных журналах. Текстовые блоки с широкими асимметричными полями, темно-зеленый и пудрово-розовый, слегка скругленные рамки, швейцарские шрифты с облегченным начертанием и уменьшенным межбуквенным интервалом, микровзаимодействия. Это были банальные приемы, но в сумме они давали ненавязчиво-стильный визуальный баланс, недостижимый для дизайнеров у них на родине. В Берлине эта эстетика исходила от каждой бургерной, от каждого плаката. Анна и Том вдыхали ее полной грудью и чувствовали себя проводниками глотка свежего воздуха из большого мира в душную, застойную атмосферу юга Европы. Еще и по этой причине приезд сюда имел смысл.

Их работа требовала терпения, точности и такого рода сосредоточенности, которая мирно уживалась с фоновой музыкой и шумом в кофейнях. Нужна была особая творческая жилка, чтобы придумывать тончайшие вариации универсальной схемы. Нравилась ли им их работа? Да, но свой ответ они формулировали не так, как вопрос. Они делали за деньги то, что когда‐то было их страстью. Таковы факты. Следовательно, они сумели превратить свою страсть в профессию. Это уже было умозаключение.

Умозаключение отчасти подтверждалось тем, что, когда они сосредоточивались на верстке или вайрфрейме[18], время словно останавливалось. Они слушали LCD Soundsystem и Animal Collective на повторе в больших наушниках, выравнивали сетку, проверяли стили абзацев, совершенствовали вариации цветовой схемы и не замечали, как пролетали утро, неделя, зима. Это было противоположностью скуки, когда время не движется; получается, следовало считать это удовольствием.

То время, которое не пролетало, забирал себе город. Берлин был их главным занятием – смотреть, понимать, становиться его частью. В некотором смысле он определял их сильнее, чем профессия, которую они любили, но не настолько, чтобы отдавать ей больше энергии, чем необходимо. Работа с ними случилась. Берлин они выбрали.

Они часто гуляли бесконечными летними вечерами или морозными зимними утрами, когда свежий снег отражал слепящий солнечный свет. Их завораживало высокое, переменчивое северное небо, так непохожее на то, под которым они выросли. Они могли часами бродить по мощеным переулкам Шиллеркица или липовым площадям благородного Митте. Их поражали все мелочи – леса тропических растений за огромными окнами, геометрия плитки на тротуарах. Они восхищались контрастом между недавно отреставрированными зданиями и теми, что еще носили отпечаток запущенности города Восточной Европы с их полуразрушенными или расписанными граффити барельефами, окнами, заколоченными листами ДСП. Они немного завидовали легендарным 90‐м, когда все еще предстояло изобрести, а громадные квартиры размером чуть ли не с квартал можно было просто оккупировать или снять за гроши. В Берлине в изобилии было не только время, но и пространство.

История сокрушила это пространство. Анна и Том это понимали – или поняли бы, спроси они себя, но они не спрашивали. Конечно, они связывали некоторые топонимы с ключевыми событиями прошлого века и, разумеется, знали о Стене и разбитых витринах[19], но это знание было абстрактным и всегда оставалось на уровне занимательных исторических фактов, которые разве что придавали колорит местной жизни. Мысль о том, что повсеместное разделение домов на Alt– и Neu– в объявлениях было связано с бомбардировками союзников[20], даже не приходила им в голову. Когда гости просили устроить им экскурсию по городу, Анна и Том повторяли каждый раз одни и те же истории – панк-концерты в церковных подвалах, беглецы на Стене, “конфетные бомбардировки”[21], – и от постоянного повторения эти истории начинали смахивать на рассказы об их собственных похождениях.

Эта неосведомленность отражалась и в их представлении о географии города. Они знали, где находятся фрагменты Стены, сохраненные в качестве туристических объектов, но никогда не задумывались, где она в действительности проходила. Они полагали, что в основном бывают в бывшей восточной части, потому что именно с ней ассоциировали разрушенные здания и ощущение изобилия и свободы. Но их представление о “востоке” включало в себя районы Кройцберг и Нойкельн, которые относились к западной части города, и не включало Панков и Марцан, где от Восточного Берлина остались лишь вереницы безликих советских многоэтажек. Находящийся на востоке Веддинг был размытым пятном на их ментальной карте, но с каждым годом обретал все больше четкости – словно кто‐то медленно наводил фокус. В Шарлоттенбург они выбирались только за шампанским к Новому году.

Последствия коллективных потрясений XX века проявились в частных инициативах, а именно – в потреблении. Свобода обернулась изобилием. Незастроенные участки земли и заброшенные дома сулили огромные квартиры за бесценок. Пустующие торговые площади так и молили, чтобы в них поставили холодильники, вешалки и превратили в бары или поп-ап-магазины. Целый аэропорт закрыли, ничего не построили вместо него, не посадили на огромной территории и назвали его не парком, а Freiheit – свободой. Именно это пространство, больше чем уродливая советская башня или наполеоновские очертания Бранденбургских ворот, символизировало для Анны и Тома подлинную суть Берлина: городской вакуум такой величины, что вечером силуэты домов на другом его краю кажутся береговой