На линии любви - Наталья Александровна Веселова

похожим на потрепанного птенца птеродактиля. Впечатление довершали две тощие коричневые птичьи лапки, рассеянно теребящие несвежий ворот… Грозный враг Ларисе достался, нечего сказать. Но отступать было некуда, поэтому не раз виденным в фильмах и идеально повторенным движением она смахнула с плеча ремень и, вертикально держа ружье, легонько толкнула им хлипкое туловище, загораживавшее вход:

– А я к вам, Геннадий, простите, не знаю, как по батюшке.

Именно в этот момент она поняла, что не ошиблась. Только в этот. Потому что, услышав имя, старик вздрогнул так, будто ружье уже в него выстрелило и попало – в сердце. Кем она пришла – палачом? Судьей? Но палачом этому человеку стало само время, уже недрогнувшей рукой завалившее его на плаху, а Судья – тот не замедлит, когда время опустит свой топор на эту ощипанную шею… И что, может, теперь просто повернуться и уйти?

– Ну, здравствуй, прадед, – как смогла, презрительно бросила Лариса, наступая на него, инстинктивно пятившегося от ружья по захламленным сеням.

Но после первых минут закономерной растерянности старик уже сумел взять себя в руки:

– Какой еще прадед? Отродясь детей не плодил на свою голову! – сварливо выкрикнул он даже не писклявым, а будто надтреснутым голосом.

– Ах, гнида… – красиво сплюнула Лариса. – Насилуешь женщин – так не удивляйся правнукам!

– Ты что это себе позволяешь, мандавошка? – совсем, наконец, спохватился дед. – А ну, проваливай отсюда, пока я милицию не вызвал!

– Зови давай! – в запале крикнула она. – Мне как раз пора показать им документы! Предъявить доказательства, за которыми ездила! И которые, будь уверен, привезла! Рассказать людям, кто ты на самом деле: не ветеран войны, а кровавый палач, фашистский пособник! Что, думаешь, все свидетели померли?! – с удовольствием напропалую блефовала Лариса, картинно потрясая уже направленным ему в живот стволом и наслаждаясь выражением недоуменного ужаса, медленно заливающим лицо старого полицая.

Между тем она успела подумать: «Лишь бы не выстрелило!», аккуратно проверила большим пальцем предохранитель, а указательный и средний незаметно отодвинула от курков – мало ли что. Они благополучно допятились до открытой двери в комнату и, переступив порог, Лариса поморщилась от отвращения: густой запах старческой мочи висел, как плотный туман; ночами в сени старик, вероятно, уже не бегал и справлял нужду тут же, у кровати с шишечками, в роскошную эмалированную ночную вазу – без крышки, но зато ярко-оранжевую и с наивными анютиными глазками на боку. В остальном же комната оказалась на удивление опрятной – скромной, понятно, но чисто прибранной – и деревянный пол даже был кокетливо покрыт толстым слоем коричневого лака… Пересилив себя, Лариса указала стволом на кресло и строго велела:

– А ну, сел – и чтоб без шуток! – каких шуток от него можно было ожидать, она понятия не имела, но так полагалось для обязательной острастки.

Старик трясся с ног до головы – это было очевидно. Пестренькие семейные трусы спереди отвратительно потемнели. Что ж – тоже известное дело: как людей на тот свет спроваживать – тут они молодцы, а самим под дулом стоять – тут и обоссутся… Лариса уже чувствовала свою первую, крупную и нешуточную жизненную победу и хотела неторопливо распробовать ее вкус: вот она какая, оказывается – сладкая и пьянящая, даже голова кружится… Жаль, что так легко досталась. Она грациозно, как дама в амазонке, боком присела на подлокотник другого кресла и вновь твердо направила дуло уже подсудимому в лоб:

– Ну что, Генка-полицай? Сразу тебя прикончить или допросить сначала? Сам-то как во время оно предпочитал? – она звонко щелкнула предохранителем и притворилась, будто целится всерьез. – Здесь крупная дробь, так что голову тебе снесет без остатка, будь уверен. Короче, молись, если умеешь… – это последнее вышло несколько заезженно, но Генка, видно, со страху поверил.

– Бессовестная ты, бессовестная, – вдруг слезно запричитал он. – Если вести себя с людьми не умеешь – ты хоть к сединам моим почтение поимей!

– Непочтенные твои седины, – отрезала девушка. – Предатель ты и убийца – а больше никто…

Он закрыл лицо руками:

– Да что ты знаешь-то об этом… Какое имеешь понятие… Здоровая росла, холеная… Жрала, что хотела… Горя не видела, счастья не знала – только страшилки смотрела по телеку… Того не понимаешь, что не все в мире черно-бело… Ишь ты, глупая… Думаешь – все просто: я злодей, а ты ангелица? Дура ты, дура… Злодей, небось, тоже, таким не рождается – судьба его ведет… Одно за собой другое цепляет… Я, когда почти пацаном еще в полицию шел – думал, чего такого? За порядком следить, да и только… А потом – от остального откажись, попробуй – такое сделают… Рассказали тебе, небось? Сама бы не хотела в такую камеру? Ну, и я не хотел… Еще не известно, какая бы ты там была героиня – под немцами-то… Это сейчас – ружьишко у попа сперла и сидишь смелая да бойкая… А там бы попробовала… Легко осудить через три-то поколения…

– Плевать мне на твое полицайство, – искренне сказала Лариса. – И у кого имя украл, неинтересно. Это пусть народ разбирается. Или суд – как люди решат. Мне другое нужно, – она судорожно вздохнула и решилась: – Насчет отца я примерно знаю. Теперь про мать говори. Иначе сдохнешь на месте. Я не шучу, – и она вновь, уже без легкого первоначального ерничанья, приподняла тяжелое и неудобное ружье. – Мне, когда про подвиги твои расскажу, срок за тебя условный дадут, если вообще не оправдают. А из зала суда проводят овацией. Так что рассказывай, не тяни. Тогда обещаю – поживешь еще… Сколько сможешь…

Девочка не понимала, откуда взялся вдруг у нее такой горький всезнающий тон взрослой мудрой женщины – но увидела, что и Генка заметил перемену. Заметил – и пуще затрясся…

– А можно… – после долгого молчания еле слышно пискнул он. – Можно я покажу лучше… Это недалеко здесь… Только одеться надо…

Лариса поднялась:

– Быстро давай, – и сурово добавила: – Но не рассчитывай, что я отвернусь!

Он долго путался в серых тряпках дрожащими руками, суетливо искал свитер на полках своего спартанского шкафа, кряхтя, обувался в раздолбанные кроссовки, наконец, неловко напялил черный ватник и непослушными пальцами косо застегнул его. Вышел первый и жалобно обернулся:

– Ты хоть не улице-то ружьем не махай, дочка… Не позорь пока перед