На линии любви - Наталья Александровна Веселова

– Нету их больше, Толька… – раздался сзади тихий мужской голос. – Не зови напрасно, сердце себе не рви.

Солдатик вздрогнул, поднял голову, и опухшее лицо на секунду просветлело:

– Генка! Ты, что ли?!

К нему неслышно подходил невысокий парень его лет, одетый в черные стеганые штаны и такой же бушлат, застегнутый на все пуговицы. Приблизившись, он стянул с головы ушанку:

– Могила братская в Буриках, туда всех свезли хоронить, кого немцы в окрестных деревнях… – он сделал безнадежный жест. – Покажу тебе потом… – и сдержанно протянул распахнутые руки: – Ну, здравствуй, Толян. Вернулся, черт живучий…

Солдат молча вскочил и крепко обнял знакомого, проглотив последние слезы:

– Здорово, Генка. Вернулся вот – да и сам не рад…

Генка стиснул объятия крепче:

– Главное, живой ты. А горя у всех, на кого ни глянь, сейчас полно.

Толян высвободился:

– А ты-то? Тоже комиссован, что ли? Когда пришел?

– Не взяли меня – брюхо еще в сороковом располосовано, забраковали. Негодный, сказали… Под немца попал. То еще веселье… – объяснил приятель. – Двое теперь живых нас с тобой из класса – разве только с фронта еще кто придет. А которые здесь остались – те все до одного… Повесили, короче…

– Чего?! – вскричал солдат, роняя с плеча наброшенный было сидор. – Не бреши! А девчонки?!!

– Сказал же – все, – мрачно ответил Генка. – Подполье у них было. Немцы накрыли. В апреле еще казнили их – семнадцать человек. Я сам видел.

Толян грузно осел на балку и, скрючившись, уткнул лицо в сорванную грязную шапку. На секунду глянул вверх с безумной надеждой:

– А Зина?! – но опять уронил голову, увидев, как одноклассник сурово кивнул.

Несколько минут никто из них не произнес ни звука, но, наконец, Генка решительно стиснул приятелю локоть:

– Подымайся. Ко мне пока пойдем – я тут землянку себе вырыл неподалеку. Батю с фронта жду, говорят, живой он. Как дождусь – с ним вместе уйдем, – и добавил, словно про себя: – Тут-то мне жизни все равно не дадут…

Шли медленно и долго, Толян все останавливался, явно не в силах нести даже свой небольшой вещмешок. Генка подхватил сидор:

– Давай я. Ты чего, сильно раненный, да?

Приятель благодарно кивнул:

– Куда уж сильнее. Под Сталинградом моя война закончилась: мина прямо передо мной разорвалась – так кишки и разметало.

Его одноклассник присвистнул:

– Так это ж когда было? Больше года назад, что ли? Где ж ты с тех пор?

– А-а… – махнул рукой Толян. – По госпиталям маялся, где ж еще… Аж до Свердловска довезли, операций пять сделали, не меньше. От одного хлороформа чуть не подох… Потому лишь, наверное, выжил, что про своих все время думал, как они тут под немцем… Еще боялся, помру – мать не переживет. Ведь кто у нее кроме меня – только деда Митяй старый да Лялька – в школу не ходила еще… – он остановился и коротко простонал: – Га-ады… Детей-то за что?!!

Генка несильно стукнул его по плечу:

– Пошли, – он быстро и неприметно огляделся, – здесь-то какой нам прок торчать…

Лес стоял седой и почти прозрачный. Под ногами сухо хрустел валежник, кое-где еще тускло зеленела умирающая трава, низкое белое небо словно готовилась накрыть своей мутной белизной и безмолвный лес, и двоих усталых парней, и давно оставшееся позади мертвое пепелище.

– Далеко ты забрался, – заметил, выбиваясь из сил, солдатик. – Будто прячешься от кого.

– Да нет, просто место отыскал подходящее, даже копать особо не пришлось: верно, берлога давно здесь была, да медведи ушли, – Генка отвалил в сторону трухлявый заросший пень, и указал гостю взглядом на черную дыру, ведущую вниз под вздыбленное корневище огромной поваленной сосны. – Добро пожаловать. Да не боись, обустроился я тут, чего надо было – из деревень сожженных натаскал. Не все же сгорело, кое-что вполне годится… Сейчас чай будем пить. Только вот со жратвой не густо: силки я вообще-то на зайцев ставлю, да сегодня не повезло…

Бывшая медвежья берлога была со знанием дела превращена Генкой в подобие фронтового блиндажа: стены и потолок укрепил он досками, оборудовал себе лежанку с двумя прогоревшими матрацами, в качестве стола приспособил добротный немецкий ящик из-под патронов, умело реанимировал чью-то пострадавшую керосиновую лампу, щедро наполненную унаследованным от бежавших захватчиков керосином, соорудил сносную печурку с грамотным наружным отводом, так что и топил свое жилище вполне по-белому. Одноклассник залюбовался:

– Да ты, я смотрю, с толком обосновался! – впервые улыбнулся он и похлопал по тугому вещмешку: – А насчет харчей не горюй: сухой паек у меня здесь, копил долго… Думал, своих накормлю и Зину… Женихались мы с ней, знаешь? – он вздохнул, как укатанный конь: – Э-ххх… Судьба-индейка… Давай, Генка, помянем их всех – есть тут у меня спиртяжка во фляжечке… На дне, правда, да нам двоим хватит.

Помянули молча, потом долго ели. У Толяна оказался мешочек сухарей, две банки лендлизовской ветчины, розовый шмат сала – выменял на какой-то станции – да трофейное печенье. Остальное – сухие концентраты в великом множестве, но чтоб их развести, требовалось топить печурку, а с этим решили повременить – в землянке еще было тепло. Генка снял с печки небольшую железную кастрюльку, накрытую куском алебастра, и две мятые железные кружки:

– Смотри-ка, и чай не остыл. Травы у меня тут заварены, летом еще сушил. Пей вот. Полезно, наверное…

Сидя рядышком на узкой лежанке и прихлебывая чуть теплый травяной настой, парни негромко разговаривали.

– Делать теперь – что думаешь? Или не решил еще? Может, в Краснореченск двинешь? – участливо спрашивал Генка.

– Не-а. Как вспомню… Не вынесу. Новую жизнь начинать надо. В новых краях. Уеду я. Далеко отсюда, – горько говорил Толян. – Пришла тут одна идея…. Тетка есть у меня – не поверишь, где живет – аж у самого Белого моря. Я еще в колыбели лежал, как ее один начальник приезжий замуж взял и туда увез, откуда сам родом. Жизнь там свободная и сытная. Село поморское, рыбной ловлей живут – а