Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

– И Папа́ тебя любил, просто обожал, – поспешил он закрепить успех. – Но знаешь, я тебя понимаю. Я тоже не хотел бы жить с Папа́, будь у меня выбор. Он был невыносим, правда? Ты понимала это – и всё равно оставила меня ему.

На языке вертелось гневное «прекрати!», но нельзя было скатиться в перепалку.

– Какой дивный эпитет, Рорик! – воскликнула Лёля, форсируя голос и этим снимая ненужное вибрато. – «Леонардо от киноискусства». Ты – моя радость, моя гордость!

– Это всё, что ты умеешь, – наслаждаться и гордиться. Ни сострадания, ни благодарности, ни стыда, ни боли – ничего ты не хочешь, а только удовольствия и превосходства. Знаешь, я понимаю и Папа́ тоже. Я бы тоже отослал тебя прочь, если бы имел несчастье быть на тебе женатым.

Слёзы брызнули внезапно, и Лёля едва успела зажать рот ладонью, чтобы не застонать. Внутри затрепетало от подступающих рыданий. Изо всех сил сжимала горло, стараясь удержать плач в себе, но дыхание всё равно сбилось на судорожное.

Нельзя было позволить сыну услышать всхлипы. Она зашумела платьем, поднимаясь, и, ни слова ни говоря, отправилась в уборную – освежиться и ополоснуть глаза ледяной водой. Не только ополоснула, а и напилась той воды – прямо из-под крана, по-плебейски.

Долго рассматривала в зеркале свои покраснелые веки и ярко-розовые пятна, что мгновенно проступили от плача на лице и шее. Счастливы женщины, хорошеющие в слезах. Лёля от слёз дурнела, причём основательно. Впрочем, кого-то потеря красоты лишь возбуждала – как некогда её покойного мужа.

Так и подмывало разораться или разреветься – во всю силу, отпустив тормоза. Уж Лёля-то умела! И выплеснуть на дерзкого сына все кипящие чувства, ошпарить и оглушить, исхлестать обвинениями и утопить в яде. Но увы, увы тысячу раз – невозможно. Лёля была мать, и удел её – бесконечное терпение. Тяжёл материнский крест, а не скинешь.

Вернулась к сыну почти успокоенная и снова засела за альбом.

– У тебя роскошный номер, дорогой, – сказала очень ровно (и голос не трепетал ничуть). – Какие в ванной зеркала! Воистину королевские. Судя по всему, тебя очень ценит начальство.

– Плевать на зеркала – я ничего не вижу, мама. Ты забыла? И наверное, не увижу уже никогда. Эта слепота отняла у меня профессию, но удивительным образом подарила смелость. Я не вижу тебя и оттого могу сказать в лицо всё, что накопил за тридцать лет. Мне скоро тридцать, мама, а я так ни разу и не решился сказать, что́ думаю о тебе. И вот – говорю. Ты очень плохая мать, мама. Я не встречал матери хуже.

Каждая фраза била под дых, как твёрдый кулак, и Лёля задохнулась от этих ударов. На миг ей показалось, что она и сама сейчас ослепнет – не то от горя, не то от нового приступа слёз.

– А ещё ты очень плохой человек. Лживый и неискренний. У тебя на лице маска – всегда, даже во сне. Теперь я могу тебя только слышать, но и по голосу легко представляю, какую личину ты носишь в тот момент или этот. Мне хотелось бы снять, сковырнуть её с тебя, мама, но боюсь, отойдёт только вместе с кожей.

Лёля давилась слезами, обеими руками зажимая рот и покачиваясь взад-вперёд от рыданий. Влага из глаз катилась обильно – сочилась меж пальцев и скапывала на альбомные страницы. Пришлось отодвинуть чтение, чтобы не намочить.

На её счастье, из коридора стукнули – принесли обед. Официант передал ей в полураскрытую дверь поднос, накрытый зеркальной крышкой-клош, – с неё глянула на Лёлю собственная физиономия, уродливо искажённая выпуклой поверхностью и пунцовая от плача.

Она не смогла бы вспомнить, что именно подали – рыбу или мясо. Помнила только, что резала блюдо на части и отправляла в сыновьи челюсти. Рорик жевал с аппетитом, в паузах между глотками умудряясь продолжать ссору. Лёля всё увеличивала отрезаемые куски в надежде, что сын умолкнет, а тот молол челюстями всё быстрее, всё яростнее.

– Как жаль, что Папа́ не дожил до моего инвалидства. Я бы и ему рассказал, кем его считаю. Ты и Папа́ – два сапога пара. Ужасно, что я унаследовал от вас худшие ваши качества. От него – склонность к накруту: за что ни возьмусь, всё выворачиваю до предела, не умею остановиться. А от тебя – лицемерие. Да не простое, а колоссальных, адских размеров.

Она твердила про себя, что сын болен. Что через пару дней он станет прежним – ласковым и нежным Рориком, учтивым кавалером и маминой отрадой, почтительным, весёлым душкой, чья улыбка согреет её лучше самой прекрасной музыки. А сказанные в разгар болезни ужасные слова забудутся и порастут быльём, уж она-то постарается. И Рорик постарается, он прекрасно умеет забывать плохое.

– Я не просто лицемер, мама. Я хитрый лис, король лжецов, иезуит из иезуитов. И масок у меня не дюжина, как у тебя, а добрая сотня. Если снять с меня маску, за ней будет ещё одна, а за той – ещё одна, и ещё, и так до бесконечности. В том месте, где у других находится душа, у меня – машинка, поставляющая маски. Если собеседник мне скучен, я даже не забочусь тем, какую маску напялить, хватаю первую попавшуюся. А если интересен, тогда наряжаюсь тщательней. Ты так не умеешь. Твой маскарад схематичен и довольно убог.

Можно было прямо сейчас встать и выскочить из номера – скорее на вокзал, в любой проходящий поезд, только бы шёл домой, в Ленинград. Но Лёля хотела непременно дотерпеть и дождаться прозрения – заглянуть Рорику в глаза и вновь увидеть в них обожаемого сына, а не это новоявленное чудовище.

– Ты никогда не спрашивала себя, есть ли у нас с тобой что-то, кроме масок? Там, в самой серединке? А вдруг – ничего? Вдруг там пусто, мама? Неужели тебе не страшно? Мне – страшно. Очень.

Но Лёля уже не слушала – пряча мокрое горячее лицо в ладонях, она бежала в уборную и там дала себе волю: ревела то ли час, а то ли больше, сидя на краю ванны и более не заботясь тем, разбирает ли сын её плач сквозь шорох льющейся из крана воды. Наверное, за вечер она слила в канализацию целую реку или немалое озеро.

Кажется, Рорик ходил по номеру, и довольно резво, – из-за двери доносились шаги. Кажется, принесли ужин – запахло горячей едой. Кажется, наступила ночь.

Когда она вернулась из уборной, в комнате было уже очень тихо: из-за окон – ни звука, и от Рорика тоже. Он спал, по привычке раскинувшись через всю кровать.

Лёля